Лагерная лирика (часть 1)
Отряд, в котором дефектолог Мария Александровна и логопед Мария Александровна работают воспитателями, состоит из так называемых неблагополучных детей — умственно отсталых, «детдомовских». Внешне их слабоумие почти не заметно, но наладить с ними адекватный диалог, увы, невозможно: им от семи до двенадцати лет, а в этом возрасте и с «нормой» договориться непросто, особенно когда ребята при игре входят в раж. Наши же, похоже, в эти моменты не слышат вообще ничего.
Что бы там кто ни говорил, но это в самом деле другие люди. Они по-другому думают, у них другие интересы. Шкодливость, стремление напакостить, мелкое воровство у них в крови. Копаться в помойке, мусорных вёдрах, приставать к другим ребятам в лагере — выпрашивать у них деньги или еду — мне вообще сложно представить, что я бы делал в этом возрасте то же самое. Отъедаться — их подсознательное стремление, потому что свои первые годы они провели в такой семье, в которой было неизвестно, когда будет следующая кормёжка.
Сколько в них влезает еды — это отдельная песня. За обедом я без особого чувства голода заглотил тарелку щей, курицу с пюре и запил традиционным столовским узваром (компотом из сухофруктов). В это же время щуплые десятилетки стояли возле вожатского стола и с выражением лица, как у голодного кота, выпрашивали третью тарелку второго, ещё один стакан компота и запихивали в себя пригоршни белого хлеба.
Главная сложность с ними — не отбой или побудка, а весь день целиком. ЧП может случиться в любой момент, даже перед безобидным послеобеденным тихим часом. Сегодня, говорят, в душевой зверски подрались двенадцатилетняя Лиза и одиннадцатилетняя Настя — мы с Машкой этого не застали, потому что в это время сидели на лавочке у корпуса и наслаждались бездетной тишиной. Разняли их до нас, а вот расселять зарёванных девиц по разным палатам уже пришлось Маше как старшему воспитателю.
Чрезвычайное происшествие это, как правило, воровство, хулиганство или драка. Драка может состоять из пары зуботычин, а может перерасти в бой до крови с применением подручных средств — палок, игрушек или чего там под руку попадётся. Тормозов у детей нет, сил никто не рассчитывает, поэтому достаться противнику может как следует. От смертоубийства спасает только то, что сил у них пока маловато.
За ними, безусловно, нужен глаз до глаз. Если их вывести из корпуса на территорию и хорошенько не приглядывать за каждым (а их у нас тридцать один человек), то они разбегутся, как тараканы, а несколько хулиганов ломанутся клянчить вкусности в соседнюю деревню, где от них откупаются чем могут. Человеческую речь они, конечно, понимают, но почти не воспринимают — концентрации внимания, сосредоточенности нет, поэтому окрики если и действуют, то только в течение нескольких секунд. Через минуту «аварийная» ситуация может повториться.
Семилетний Паша настолько любит машины, что может даже броситься под проезжающую мимо — чтобы поближе её рассмотреть или просто потрогать. Ему говорят, что если он сделает так ещё раз то мало того, что получит по жопе, так ещё водитель заберёт его с собой отвезёт в лес и там бросит. Паша кивает и, кажется, искренне боится, что его привяжут в лесу к дереву и так и оставят. Он говорит, что никогда-никогда не будет больше так делать и… кидается под следующую. Бить бесполезно. По словам Маши, профилактический пиздинг — больше для снятия напряжения у воспитателя, потому что дети к нему не восприимчивы.
Накануне моего приезда Серёжа подцепил тонким прутиком язычок замка в вожатской, влез в «премиальные» запасы сладостей и обожрался. Был бит смертным боем, оставлен без обеда и полдня провёл взаперти в кладовке. Второй день ходит как шёлковый. И это совершенно не значит, что завтра он снова не попробует украсть конфет.
У них отсутствует причинно-следственная связь. Подзатыльник, выданный через десять минут после провинности, не воспринимается как наказание за шалость. Он — сам по себе. Угроза физической расправы тоже не помогает. У них почти отсутствует чувство страха. Они боятся только тогда, когда кулак уже занесён над их головой. За секунду до этого или через пару секунд после кулак не опасен.
Маши читают им сказки (сами дети читать не хотят — не любят), играют с ними в игры, объясняют им, что хорошо и что плохо, ездят на экскурсии, подтыкают одеяла и целуют на ночь. Мир, дружба, жвачка, но через десять минут милое дитя может поссать с крыльца или залезть в палату к ребятам из другого отряда, чтобы поживиться деньгами, телефоном или сладостями.
Они — дети из неблагополучных семей. В основном — из тех, где родителей лишили прав. Понятно, что в основном это алкоголики, тунеядцы и прочая антисоциалка. Сам недуг (олигофрения в степени дебильности — лёгкий случай по сравнению с идиотией) не всегда носит врождённый характер и не всегда — следствие дурной наследственности. Он может появиться из-за родовой травмы или из-за перенесённой в первые два года жизни какой-нибудь инфекции.
Они росли почти без воспитания, мыкаясь по детским домам, приютам и интернатам. Они не знают родительской ласки, а Машу называют мамой. Они просятся ко мне на руки и по-детски заглядывают в глаза. Некоторые девчонки так красивы, что я искренне ими любуюсь, когда они играют в волейбол или облепляют Машу, наперебой крича, кто из мальчишек опять бултыхался в луже. Но даже если они через неделю будут звать меня папой — диалог с ними для меня невозможен.
История одного отбоя (часть 2)
— Когда у них отбой? Сегодня в девять? — спрашиваю я Машу.
Вчера была дискотека, и по этому поводу отбой перенесли на час вперёд.
— Ну уж не в девять,— отвечает Маша.— Начнём укладывать в полдесятого. К одиннадцати, глядишь, и улягутся.
— К одиннадцати?.. — и у меня непроизвольно вырывается то ли стон, то ли вздох, так что Маша смотрит на меня и начинает смеяться.
— Всем спать! — кричит воспитатель.— В душ, чистить зубы и в кровать!
Старшим позволяется досмотреть телевизор, пока оба крыла нашего второго этажа заняты беспорядочно снующими туда-сюда мелкими: малышня понимает, что отбой неизбежен, и пытается ещё набеситься перед ним.
Всё, что можно было попросить от воспитателя в течение дня, откладывается на вечер: перевязать бинт, намазать палец зелёнкой, почистить уши, даже принять таблетки — они «вспоминают» об этом и готовы на всё, лишь бы выторговать себе ещё пять минут.
— Мам, дай воды!
— Куда тебе на ночь столько, ты уже две бутылки выпила!
— А я хочу пить!
— Ты не хочешь уже пить, ты кривляешься.
— Нет, я хочу пить!
— Марш в душ!
— А можно ещё сока?
— Ты свой сок уже выпила, иди в душ.
Пауза.
— Ну? Что ты стоишь?
— А чего?
— Выйди из вожатской!
— Кто? Я?
— Ты! Живо отсюда.
Мнётся, но выходит.
Отмазки закончились, теперь придётся в душ, чистить зубы, но попробуйте-ка уложите меня в постель! Я ещё попрыгаю на кровати и покричу, потому что это такой ритуал. Какой лох ложится спать сразу.
— Валера, ты был в душе?
Носится кругами по холлу, пока его не загнали в крыло.
— Я спрашиваю: ты был в душе?
— Валера, твою мать!
— Был.
— Зубы чистил?
— Я говорю: зубы чистил? Отвечай, засранец!
— Там много ребят!
— Так а какого хрена ты здесь бегаешь, бери щётку и иди в туалет, жди, когда освободится!
— Я сказал марш в туалет! Щас по жопе получишь!
Следует волшебный пендаль, придающий Валериному бегу нужное направление. Валера залетает в крыло и, так уж и быть, плетётся за щёткой.
В туалете (собственно туалет, три раковины с горячей водой и ногомойка, над которой в тазу стирают бельё) визг.
— Ну что [блядь] такое?!
— Он в меня брызнул водой!
— Ты зубы почистил?
— А чё он брызгается!
— Ты зубы [твою мать] почистил?!
— Да!
— Вот брызни в него тоже и марш в койку!
— Быков, ты куда?
— А я в туалет.
— Боря, ты ещё не в кровати. Марш!
— А я в туалет.
В туалете они все были пять минут назад.
— Держи его, он опять побежал в холл!
— Воронин, убью [на хуй]! Иди сюда, мерзавец!
Не помогает. Выхожу в холл, ловлю, хватаю за шею, волшебный пендаль вгоняет его в нужное крыло.
— Стёпа, ты чего в коридоре тусуешься? Иди в палату.
На Стёпу невозможно кричать. Он — маленький Аполлон. Он серьёзен и любит помогать в столовой — накрывать и убирать. Чёрт его разберёт, чьих он, но какой-то южный. За это его все дразнят. Как и все наши, он легко возбудим. А ещё он немного заикается. И будет заикаться сильнее, если его доводить. Любого нашего ребёнка можно вывести из себя за считаные минуты. Когда начинается истерика, то не помогают ни слова, ни крики, ни пендали, ни ласки — дитё должно перебеситься и успокоиться.
— А чё он обзывается!
— Чурка, блядь! — кричит Денис из соседней палаты.
Таааак, бля.
— Ну-ка, чё ты сказал?!
Молчание.
— Что ты сейчас сказал, дрянь такая?!
Молчание. Подзатыльник.
— Ничего!
— Вот замолкай и ложись!
— Стёп, ну ложись уже.
— Пусть он не обзывается!
— Он уже не обзывается.
Говорящий взгляд в строну Дениса: хоть слово ещё ему скажи, уродец.
— Вася, ну ты-то куда побежал!
Вася выбегает из третьей палаты и несётся в холл, потому что на его пути нет взрослых. Вася ловится и за руку, но жёстко, ведётся обратно.
— А мы завтра будем играть?!
— Будем, будем. Если спать сейчас ляжешь, то будем. Иначе — нет.
— Я ложусь!
Вася отпускается и тут же бежит в другую сторону.
В соседнем — девчачьем — крыле пытается призвать к порядку логопед Маша. Там они хотя бы не так носятся.
К дефектологу Маше в вожатскую приходит Маша из «старших» делать ежевечерний массаж. Я на соседней койке читаю комментарии к предыдущей записи. Наконец-то глаза закрываются: прошлой ночью я всю ночь ворочался на узком и скрипучем диване в холле, пытаясь нащупать, как устроиться удобнее и при этом не свалиться с него при перевороте. В половину седьмого плюнул на всё и затих, ожидая подъёма.
Завтра весь этот кошмар повторится снова. С восьми утра.
Экскурсионный день (часть 3)
С начала недели в воздухе витал страшный дух праздника: говорили, что в четверг после завтрака будет экскурсия. Куда — это уже было дело десятое, потому что никаких восторгов предстоящая поездка ни у кого не вызывала. До этого дети ездили в чеховскую усадьбу в Мелихово, и там, разумеется, никому не понравилось, потому что они мало что поняли. (Тут я всецело на их стороне, потому что отвези в Мелихово меня, и я бы тоже мало что понял. Тоска это: Чехова надо читать, а не смотреть, какой чернильницей он пользовался и куда ходил по нужде.) В четверг ожидалась такая же нудятина, тем более что о существовании Васильчиковых-Гончаровых, в чью усадьбу все должны были ехать, наверняка мало кто знал (я так и до сегодняшнего дня пребывал в счастливом неведении). Ну куда детям-второклашкам, которые не могут сконцентрироваться на воспитателе и на его элементарных командах, изучать образ жизни людей из позапрошлого века.
В среду вечером дети делились друг с другом и изредка пробовали бунтовать с воспитателями, что завтра они останутся в лагере.
— Я не поеду,— подсел ко мне Серёжа, тот самый, кто в воскресенье забрался в вожатскую комнату. У него неприятное, надменное выражение лица. Воспитатели его не жалуют.
— Чего это?
— Там собес.
После окончания интерната дети проходят городскую медико-психолого-педагогическую комиссию. На ней специалисты принимают решение, насколько выпускник социализировался, то есть насколько он способен стать полноправным членом общества. Тем, кто оказался «годен», а таких около девяноста процентов выпуска, государство выдаёт справку об окончании средней коррекционной школы-интерната, однокомнатную квартиру и трудоустраивает по мастеровым специальностям — ландшафтный дизайнер, повар, швея, слесарь, плотник и т. п. (На самом деле почти полностью социализируются только около трети выпускников, а остальные шестьдесят процентов выпускаются в общество из чистого гуманизма, потому что они не совсем безнадёжные. Как правило, они селятся группами в квартиру одного из них, потому что привыкли держаться стаей, свободные квартиры сдают, ведут беспорядочную жизнь, спиваются и пропадают, а квартиры потом волшебным образом оказываются переписанными на других людей.) Оставшиеся десять процентов не могут самостоятельно себя обслуживать и вообще влиться в социум. Их направляют на пожизненное обеспечение в психоневрологический интернат. На детдомовском сленге он называется собес. В более широком употреблении «собес» означает всё негативное, связанное с социальным обеспечением.
Перед построением на завтрак, чтобы лишний раз не переодеваться, детям сказали надеть чистое и приличное, чтобы не опозориться на экскурсии. Никаких шлёпок. Кроссовки или сандалии.
Вышли в столовую. Идём за руку с девятилетней Наташей. Нас на бегу обгоняет Настя — сорванец лет одиннадцати. Её побаиваются многие мальчишки — за бесстрашие, с которым она лезет в драку, за тяжёлую детскую руку, за умелое владение матом, когда надо деморализовать противника.
В шлёпках ехать нельзя, это заучили все, поэтому Наташа удивлена:
— Настя, а ты что, в шлёпанцах поедешь?
Настя останавливается, чтобы бросить через плечо:
— Ты чё, дура? Я ваще не поеду.
— А почему? — спрашивает Наташа.
— Не хочу,— отвечает Настя и убегает помогать воспитателю — не пускать детей в зал, пока не накрыты столы, и смотреть, чтобы все заходили с чистыми руками.
Наташа ещё совсем-совсем ребёнок. Она сильно отстаёт в физическом развитии. Вместо своих девяти она выглядит лет на шесть. Её родителей-алкашей лишили прав за то, что они почти её не кормили. Дефектолог Маша говорит, что к ним в интернат она попала вообще доходягой. Еле выходили.
Стоило первые несколько дней, привыкая к детям, не обращать на них внимания, держаться отстранённо и «выходить на сцену» только в крайних случаях, когда требовалось задать такого пинка, чтобы дитё отлетело на пару метров, как дети сами потянулись ко мне. В среду вечером они висли на мне гроздьями, просили покатать их или покрутить за руки, как на карусели, а Наташа не отходила от меня ни на шаг: всё время держала за руку, когда я стою, и обнимала, как дочка обнимает папу, когда я садился. Наверное, она больше никогда не увидит того мужчину, который принял участие в её зачатии, но она хочет папу.
После завтрака все воспринимают экскурсию как данность и бунтовать уже никто не собирается. Воспитатели в мальчиковом крыле проверяют, кто как оделся, все ли заправили кровати и убрались в палатах. Вдруг из соседнего крыла доносятся звонкие удары, мат и наконец-то крик. Опять этнический конфликт: Серёжа-медвежатник обозвал Стёпу черножопым. Для Стёпы это страшное оскорбление, и начинается месиво. Мы с логопедом Машей бежим на помощь обоим. Маша разнимает их и волоком утаскивает Серёжу в палату.
В этот момент выясняется, что ещё один Серёжа, которого мы с дефектологом Машей ненавидим лютой ненавистью, а у логопеда Маши он ходит в любимчиках, каким-то образом спёр навесной замок от шкафа с вещами и дал дёру. Выхожу искать его на территорию лагеря. Он видит меня, понимает, что сейчас ему, похоже, будет пиздец, и пытается убежать. Догоняю, валю на землю, хватаю за шею и за руку, отвешиваю подзатыльник, когда он начинает орать, чтобы привлечь к себе внимание, с нужной интонацией говорю, чтобы он замолк, и он затихает. Вталкиваю его на этаж. На меня бежит Маша:
— Антон, нужен мужчина! Успокой его, только не бей!
Кого ещё?!
Серёжа-националист, насильно отведённый в свою палату, истерит, пытается выйти, но в таком состоянии он должен быть изолирован, чтобы не возникла новая драка. Один из старших мальчишек держит дверь, которую тот пытается сломать. За дверью слышно, как в ярости он крушит мебель, переворачивает кровати и ломает тумбочки. Дверь открывается, на пороге возникаю я. Серёжа садится на постель. В палате пиздец. Ситуация такова, что бить в самом деле нельзя, очевидно, что будет ещё хуже.
— Что ж ты,— говорю спокойным тоном,— натворил-то, а.
Не надо криком заставлять его всё вернуть на место и по-хозяйски выйти из палаты. Это тоже ничего не даст.
— Ну чё, брат, давай порядок наведём.
И первый берусь за перевёрнутую кровать. Серёжа подходит, хватает её за другой край, и мы всё ставим на место. Сверху кладём матрас, подушку, заправляем одеяло, накрываем простынёй. Я ставлю на ножки тумбочку, Серёжа запихивает туда игрушки, зубную щётку и пасту. Мы всё убрали. Серёжа спокоен.
Дети строятся и выходят к воротам лагеря, где их ждёт экскурсионный автобус. Мы с заболевшей ангиной дефектологом Машей остаёмся в корпусе.
Через три часа этот кошмар вернётся. Но я, кажется, уже жду их.
Волейбол (часть 4)
Каждый день мы играем то ли в волейбол, то ли в пионербол. Поскольку внешне и по правилам эти игры схожи, то всё зависит от индивидуальных предпочтений игрока: кто-то, поймав мяч, делает три шага к сетке, кто-то отбивает с места. Счёт, разумеется, не ведётся, потому что ну его на фиг — заморачиваться всякой ерундой. Дети рубятся в него чуть ли не весь день, воспитатели, как правило, присоединяются к ним после полдника.
Давайте знакомиться!
Дефектолог Мария Александровна, исполняющая обязанности старшего воспитателя.
Слева направо: логопед Мария Александровна, Антон, Серёжа, Саша (она и ещё одна Саша зовут себя Шурами, ну и мы их будем звать так же).
Саша и Маша.
На заднем плане Маша (вы увидите её чуть ниже) и — Оля, любовь моя. Ну почему ей только одиннадцать.
Стёпа и Никита.
Маша. Сзади на неё нападает Женя, справа в сторону подающего смотрит Миша. Этот чувак играл так и брал такие подачи, что я, здоровый лоб, по сравнению с ним играть не умею вообще.
Близняшки Настя (она же — на заглавной фотографии) и Шура (спиной). Они похожи настолько, что у них даже руки параллельны. А мы различаем их только по майкам.
Маша подаёт. На неё смотрит Кирилл. Красавица Оля — для привлечения внимания.
Тут вы уже всех знаете: Оля, Маша и монстр волейбола Миша.
Стёпа — ещё одна любовь моя. Когда перед отбоем Денис обозвал его чуркой, а для пиздюлей воспитательный момент был утерян, я мысленно попросил: «Пожалуйста, ну скажи это ещё раз как-нибудь при мне, чтобы я слышал, и ты пожалеешь о том, что оказался со мной в одном лагере». Вчера это случилось. Где-то вдалеке от волейбольной площадки Денис опять стал задирать Стёпу. Началась лёгкая потасовка, которая перерастала в тяжёлую и постепенно приближалась к нам. В конце концов эта парочка пробежала в опасной близости от меня. Денис крикнул на бегу что-то вроде «черножопый», чего мне только и было надо. Ух, таким отборным пиздюлям с матом для своего подмастерья позавидовал бы любой сапожник! Аргументы вроде «он первый начал», которые пытались достучаться до меня сквозь слёзы, всхлипы, рёв и сопли, были отвергнуты все как один. Маши предупреждали меня, что Денис — это такая мерзкая тварь, которая никогда, ни-ког-да не сделает гадость в открытую. Только исподтишка. Сегодня в столовой он взглянул на меня исподлобья и обошёл далеко стороной.
Маши надо мной уже подтрунивают, потому что дай мне волю, и я только об Оле и буду говорить.
Валера и Никита. Иллюстрация того, что дедешники (от «ДД» — детский дом; как они сами себя называют) делают огромные запасы хлеба, набирая его в столовой, которые и съедают в течение дня.
У Никиты на руках девятилетняя Наташа.
Вася-морячок и Паша, любитель автомобилей. Это такие перцы, на которых в принципе нельзя сердиться, что бы они ни натворили. Маша говорит, что Паша — это вообще любовь её. Его обожают все воспитатели, и при этом он самый «тяжёлый» ребёнок в нашем отряде. То есть самый малоадекватный. Он зазубрил все причинно-следственные связи в ситуациях, в которых он может оказаться, но зубрёжкой всё и закончилось. Он может абсолютно точно и правильно предсказать, что его ждёт, если он сделает то-то и то-то, а через секунду после здравого, казалось бы, рассуждения, пойти и это сделать. Например, не дай бог, конечно, он может сказать: «Если я возьму проводок и суну его в розетку, то меня ёбнет током и мне будет пиздец», после чего взять проводок и сунуть его в розетку. Не потому что он хочет проверить степень пиздеца, а потому что в эту секунду его жизненная траектория прошла вдоль проводка и розетки. И предыдущие рассуждения здесь ни при чём.
Маша, Валера и Таня-прилипала. Стоило ей повиснуть на мне один раз, а мне — прокатить её на себе, как она теперь не отходит от меня ни на шаг.
А тут вы тоже всех знаете: на мне Саша, подо мной Вася, а рядом — Валера.
Тихий час (часть 5)
Время от конца завтрака до начала обеда тянется невыносимо долго — четыре часа, но днём дети могут играть с воспитателем, сами с собой, носиться, орать, пытаться хулиганить (временами успешно) или клеить домики в холле. В эти часы нет никакой дисциплины, потому что у нас тут не колония. Другое дело — это прóклятые почти три часа тихого чáса, между обедом и полдником. Внутренний распорядок лагеря, да и наш собственный, обязывает на это время уложить детей спать. Но у нас не ясли, и если второклашки из мальчикового крыла немного побузят да и вырубятся, то заставить улечься двенадцатилетних девок — задача поистине непосильная.
Вообще наших подопечных можно условно разделить на три возрастные категории — мелкие, средние и старшие. Различие хорошо заметно именно применительно к тихому часу. Как я уже говорил, мелкие довольно быстро засыпают. Старшие не спят, но от них, по большому счёту, этого никто и не требует — мы понимаем, что у них уже возраст не тот. Зато с ними можно договориться, чтобы они по крайней мере вели себя тихо: или на небольшой громкости смотрели в холле телевизор, или занимались чем угодно у себя в палате — читали книжку, слушали плеер — главное, чтобы не шумели. Средние — это, друзья мои, полный пиздец. Спать они уже не хотят, потому что взрослым днём спать западло, но при этом тихо не могут вести себя в принципе. Договориться с ними невозможно.
Разумеется, мы начинаем по-хорошему. Сначала мы пытались объяснить им, что спать днём — это огромный кайф, которого лишены взрослые. Но вспомните себя: на вас когда-нибудь производили впечатление подобные слова? Поняв, что они, как нормальные люди, не ценят того, что имеют, мы уговариваем их заснуть просто так. Когда эти уговоры показывают свою полную несостоятельность, мы сдаёмся и говорим, что, мол, чёрт с вами, не хотите — не спите, но только лежите тихо, не мешайте спать другим, потому что (вы не поверите) у нас есть такие мутанты, которым сиеста только по кайфу. Когда ор в палате начинает превышать некий допустимый нами предел, в действие поочерёдно вступаем мы с Машей. Сначала — резкий окрик, но на двенадцатилетнюю засранку Шуру он действует секунд пять. Потом — попытка надавить на совесть: я объясняю, что вторая Маша-воспитатель спит, и вы хоть бы не орали, чтобы её не разбудить. А ещё через минуту меня всё заёбывает и я вытягиваю её прыгалками по жопе. Шура начинает выть белугой (у всех детдомовских удивительно сиплые голоса, кроме моей любви — Оли), но, поорав, замолкает на несколько минут. Становится тихо. Вы, офисный планктон, рафинированные штучки, можете сколько угодно спорить о педагогичности такого способа, но Шура заебёт даже мёртвого. Машкино терпение, поверьте, почти безгранично, но через пять минут она молча забирает у меня прыгалки, и из пятой палаты опять слышен белужий рёв, после которого наступает тишина. Мы проверяли: в крайних случаях метод побоев в самом деле эффективен.
Вера и девятилетняя Наташа играли в тарелку. Мимо шёл хулиган Серёжа с оттопыренными ушами. По словам потерпевшей Наташи, не говоря ни слова, Серёжа подошёл и со всей дури въебал ей ногой по копчику. Я играл в пионербол, когда ко мне прибежал кто-то из детей и рассказал, что Наташа убежала плакать, а Серёжа съебался прятаться, потому что чует кошка, чьё мясо съела.
Зачем, спросите вы, он это сделал? А ни зачем. Потому что он мелкий, а она — ещё мельче, и поэтому её можно бить просто так. В принципе, лёгкие побои друг друга у малышни в порядке вещей, и если даже кто-то кого-то уебёт поленом по голове, то воспитатели будут впрягаться далеко не в каждом случае (потому что в большинстве их удар несерьёзен, жертва перестаёт плакать через минуту, а через вторую уже забывает о том, что произошло). Но Серёжа не учёл того, что Наташа — мой любимчик, а сам Серёжа — редкостный урод. Поэтому его поимка была, как говорится, делом чести.
С двумя такими же лоботрясами Серёжа пытался одетым нырнуть в бассейн, установленный на краю территории. Завидев меня, один из них крикнул: «Антон!» и все бросились врассыпную. Но на то Серёжа и дурак, что в какой-то момент любопытство победило. Он остановился и стал ждать, пока я подойду. Далее выяснилось, что мат вместе с побоями действует вдвое эффективнее. Со словами «Пиздец тебе, Сидоров» (фамилия изменена), я выхватил у него из рук ножку от стула, повалил на землю и огрел его ножкой по жопе. Попытка заорать, чтобы привлечь к себе внимание, оборвалась после моей тирады, о смысле которой Серёжа в своём возрасте может только догадываться. Он уверял, что треснул Наташу, чтобы таким образом его взяли в игру (в которую его якобы не брали), но всё упиралось в то, что Наташа — девочка хорошая, а Серёжа — пиздобол каких мало.
На следующий день Серёжа вёл себя тише воды, ниже травы, никого не избил, нигде не нагадил, а даже постучался в вожатскую и, назвав меня по имени, вежливо попросил настольную игру. Вот и не верь после этого в волшебную силу пиздюлей.
Столовка (часть 6)
Война — войной, а обед по расписанию. Завтрак в 8:30, обед в 13:30, полдник в 16:30, ужин в 18:30. Кормят по-столовски прилично, но низкокалорийно. До тех пор, пока я не понял, как сделать так, чтобы в лагере не голодать, я влачил жалкое существование, постоянно хотел есть и то и дело посматривал на часы — когда там следующая жрака. Потом секрет сытости был разгадан: надо есть по три порции. Минимум — по две. После этого жизнь наладилась. Ну а порции всегда оставались: тринадцатый отряд вместе с воспитателями состоит из тридцати семи человек, четверых детей в разные смены из-за обострений увезли в психушку, но для столовки количество человек мы, разумеется, не скорректировали. Тем и живём. Впрочем, девчонки как ели, так и едят по одной, а остальное уминаю я.
Фотоотчёт составлен из нескольких частей, поэтому не удивляйтесь, что одни и те же люди на разных фотографиях появляются в разной одежде и накрывают на стол разную еду.
На первой фото: Саша и Сирожа.
— А вы для чего это фотографируете?
— Для себя,— почти не соврал я.
С этой поварихой была связана одна история.
В восемь утра дефектолог Маша всё ещё валялась с ангиной, а логопед Маша посмотрела на меня таким взглядом, под которым ей нельзя было даже отказать в прыжке с крыши, и всего лишь попросила одного сходить накрыть столы к завтраку.
Когда подходит время жраки, то у воспитателя сразу образуется чуть ли не пол-отряда добровольных помощников, которые изо всех сил просятся идти накрывать вместе с ним. Я взял несколько человек, и мы пошли.
В тот день на завтрак давали гречневую кашу с молоком. У раздачи с двухъярусной тележкой стояла девочка Таня. Два повара сняли с плиты и принесли к раздаче пятидесятилитровую кастрюлю. Повариха, причитая, что чего ж это мы так рано приходим, что на нас не успевают готовить (хотя мы и сами с радостью бы отказались от такого неудобного установленного нам расписания завтраков, обедов и ужинов), огромным черпаком начала разливать кашу по тарелкам, а девочка Таня — ставить тарелки на тележку. Я вышел в зал разливать по гранёным стаканам кофейный напиток из алюминиевых чайников с надписью красной краской «Кухня».
— Где вы ходите! Почему вы не смотрите за детьми?! Она же обварилась! Ну что за безобразие!
Это явно относилось ко мне — в такую рань больше из взрослых в столовой никого не было. Я подошёл к раздаче узнать, в чём дело.
Таня неловко взяла одну тарелку, и горячее молоко, которым была заправлена гречка, пролилось ей на палец. Ха, обварилась! Если бы она обварилась, то здесь кроме неё ничего бы не было слышно! А Таня со словами «Мне не больно» пошла сполоснуть палец под холодной водой. Я вернулся к своему чайнику, раздумывая, что бы я, по мнению поварихи, смог сделать, если бы Таня взяла эту тарелку на моих глазах. Упрёк и повышение голоса казались мне несправедливыми.
В этот момент что-то произошло. Повариха взяла тарелку, зачерпнула каши, и вся груда посуды со звоном свалилась в кастрюлю с нашим завтраком. Взяв деревянную лопату, раз в десять больше той лопатки, которой перемешивают картошку на тефалевой сковородке, повариха поднимала тарелки со дна кастрюли и, обжигая пальцы, выкладывала их в мойку. И я не думаю, что это сделал я.
Маша, моя любовь Оля и моя новая любовь Настя у раздачи.
Стёпа тащит стаканы для чая.
У другого окна Настя и Вера берут чайники с чайным напитком.
Помогать воспитателям накрывать на стол — кайф для любого ребёнка. Так они чувствуют себя взрослее — тем, что им что-то доверяют, что они берут на себя ответственность.
Настя и Стёпа. Настя — пышка. Подходит как-то и говорит: всё, мол, буду худеть. И как же, спрашиваю. Буду, отвечает, только пить воду и есть хлеб. И больше ничего не буду. Я слегка прифигеваю. Слегка — потому что понимаю, что она элементарно не выдержит. Но для порядка говорю: мол, какой ещё хлеб с водой, у тебя никаких сил не останется, ты ходить не сможешь после такой «диеты»! А чего, отвечает. У нас дома такое часто было — что кроме хлеба и воды есть нечего. Вот тут я уже офигеваю значительно больше.
Настя, Оля, Маша, кастрюля с супом.
Второе накладывают в две руки. Первая бац! гречки. Вторая бац! мяса. Забирай!
Моя любовь Оля для привлечения внимания и Маша.
За рулём тележки — вторая близняшка Шура (Настя — на заднем плане спиной).
Девятилетняя Наташа тоже помогает разносить еду.
Шура раздаёт хлеб. На третий день я смог различать Шуру и Настю, когда они стоят вместе (Машка всё равно иногда жульничает и различает их по майкам). На пятый — научился определять, кто из них кто, когда второй половинки рядом нет. Настя красивее.
Вера; ставшая в воскресенье совершеннолетней Маша; Наташа; Настя; Саша и хулиган Серёжа (двое последних — см. первое фото).
Саша — человек-позитив и Стёпа.
Из-за головы Васи выглядывает Валера; Ренат — с пальцем в зелёнке и Паша-автомобилист. На заднем плане Лиза за что-то отчитывает хулигана и воришку Серёжу.
Антон. По словам воспитателей, хулиган, дебошир и сорванец, но — самый талантливый и адекватный ребёнок во всём отряде. По мне — так они все с лёгким прибабахом, и Антон тут не исключение, но слушается он меньше всех, а дерзит — больше.
Валера может быть задумчивым и, пока на него никто не смотрит, ходить серьёзным, но как только он видит, что на него обратили внимание, то расплывается в такой улыбке, что без похожей на него смотреть нельзя. С ложкой — засранка-Шура. Дура дурой и послушания — ноль. Впрочем, о ней я ещё расскажу.
Грабят! (часть 7)
В субботу родительский день объединили с праздником Нептуна. Силами местной самодеятельности — вожатыми и пионэрами — на берегу речки был поставлен мюзикл, сценарий которого писался в адском наркотическом угаре. Завязка была стандартна: влюблённый простолюдин потерял принцессу и отправился искать её на край света, а дальше начался трэш. Ему помогали её найти и мешали: босоногий Платон в застиранной простыни, при каждой фразе театрально поднимавший руки вверх, Диоген, вместо трусов носивший на себе картонную бочку (чтобы разрядить серьёзность действа, Платон нарёк Диогена «просто Геной»), ростовая кукла Винни-Пуха, одновременно напоминавшего Чебурашку, индейцы племени майя, закинутые отвязным сценаристом в Африку, атланты, сирены, набранные из вожатых старших отрядов самой блядской и вульгарной наружности (тут логику подбора актёров вполне можно понять), пингвины и прочая нечисть.
На пару часов мы с Машами забрали подопечных и пошли угорать. В корпусе остались засранка-Шура и Таня — не фига накануне было сбегать без разрешения купаться на речку, на которой пару смен назад несколько детей обильно завшивели (после этого-то её и запретили). По традиции Таня и Шура начали реветь белугами, но, оставшись одни, наверняка тут же прекратили.
Когда мы вернулись, я рассказал девчонкам, чтобы им было не слишком обидно, что они, в общем-то, ничего не потеряли, потому что это был не спектакль, а одно сплошное уёбство, а понравиться он мог только родителям, которые с умилением пытались среди актёров узнать своих детей и сфотографировать их на мыльницу с включённой вспышкой. Вроде бы все остались довольны.
После обеда Маша зашла в вожатскую за деньгами — купить чего-нибудь сладкого. На территории лагеря находится заведение, которое почему-то называется баром, хотя на деле это самый что ни на есть буфет. В нём продаются орешки, чипсы, шоколадки, газировка, мороженое и сигареты для вожатых. Маша залезла в карман сумки, где у неё лежали деньги, и с удивлением вытащила оттуда сто рублей. Больше денег в сумке не было, а должны были быть. Сколько? Ну, ещё тысячи полторы, даже чуть больше.
Всем стало очень неприятно, потому что всё шло к тому, что деньги украли. Причём — свои же. Логопед Маша настояла, чтобы дефектолог Маша, прежде чем начинать разбирательства с детьми, перерыла все свои вещи, куртки, джинсы, сумки и чемодан — вдруг она, сама об этом забыв, переложила деньги в другое место. Когда деньги не отыскались нигде, всем пришлось смириться с тем, что их украли.
Теперь осталось представить масштаб произошедшего. Когда один засранец влез в вожатскую и обожрался конфет, лежащих на столе, это было неприятно, но это было одно. Тут же — кто-то не только снова вскрыл дверь в комнату воспитателей (язычок замка легко поддевается ручкой), но и залез в чужую сумку, украв деньги. Это было уже другое. При этом то ли по глупости, то ли с издёвкой вор забрал не всю сумму, а оставил сотню.
Всех детей собрали в холле, и воспитатели рассказали о том, что произошло. Сначала их пытались усовестить, что красть у своих — последнее дело, обещали, что никакого наказания не будет, если ребёнок признается в этом прямо сейчас. Потом пугали милицией с собакой и тюрьмой. Дети сидели молча и начали шуметь только тогда, когда им было сказано, что из холла никто не выйдет, пока вор не объявится сам или не будет объявлен кем-то. В том, что кто-нибудь в отряде наверняка знал того, кто это сделал, мы не сомневались. Шум был малоконструктивен, поэтому детей припугнули тем, что заключение в холле касается также похода на полдник и, возможно, даже на ужин, если до этого времени никто не расколется. Во время гвалта мы смотрели на поведение каждого и силились понять, вот чего это все кричат, размахивают руками и требуют выдать виновных, потому что хуй им теперь, а не волейбол, а вот те двое сохраняют олимпийское спокойствие и не принимают участия в дебатах. К полднику наш метод расследования ничего не дал, поэтому пришлось идти в столовую и нести еду в корпус.
Дети, заёбанные сидением в холле, время от времени выкрикивали фамилии тех, кто зарекомендовал себя вором в интернате и в предыдущие лагерные смены. Один заводил всех: «Это сделал Сидоров!» (фамилия изменена), и после этого все начинали кричать, что это сделал Сидоров, набрасывались на него, а нам приходилось их оттаскивать, чтобы они своего же Сидорова не растерзали на месте. Сидоров при этом вопил, что это не он, а на наш вопрос, видел ли кто, как он это делал, дети наперебой кричали, что никто ничего не видел, но то, что это был именно он, ясно как божий день, потому что в прошлой смене он спиздил у воспитателя какие-то деньги, да и в интернате его ловили на горячем.
«Пытка апельсинами продолжалась третий час». Через какое-то время стало ясно, что наш метод неэффективен, и детей отпустили на улицу. Машка пошла в туалет и там разревелась — от бессилия, от обиды и злобы. Вы, офисный планктон, не поверите, но у неё это в самом деле были последние деньги. Вернувшись в вожатскую, она села на кровать и расплакалась снова. Я подсел и обнял её.
— Знаешь, так обидно,— говорила она.— Мне кажется, что всё, что я делаю, все мои труды просто уходят в песок. Я отношусь к ним как к людям, как к личностям, мы каждый день вместе в интернате, я привязалась к ним и тут от них же получаю такое…
Я пробовал утешать:
— Ни фига не в песок. Смотри, их здесь тридцать один человек. В сумку к тебе залез кто-то один. Остальные тридцать ни в чём не виноваты. Да даже если ты смогла сделать человеком хоть одного, то уже всё не напрасно! Ты не перевоспитаешь всех, с этим надо просто смириться. И кто-то обязательно останется говном и сволочью. Но среди них есть и те, кому в самом деле нужно то, что ты делаешь. Старайся ради них…
Ну, кое-как успокоились.
Вечером в вожатскую постучала Таня.
— А я знаю, кто это сделал,— с порога сказала она.
Мы завели её внутрь и закрыли дверь.
— И кто же? — спросила Машка.
— Залупкина,— ответила Таня. (Фамилия, разумеется, выдумана.)
Затем Таня рассказала, как всё было. В самом деле, кража произошла, когда мы отправились смотреть на речку этот цирк шапито и в корпусе не осталось никого, кроме её и Шуры (она же и есть Залупкина). Таня стояла на стрёме, а Шура в тот момент рылась в вожатской. Нет, третьего никого не было. Сколько денег взяли — не знаю. (Они в самом деле не ориентируются в достоинствах купюр — какая дороже, а какая дешевле.) Это точно сделала она? Да, точно.
В вожатскую призывается Шура Залупкина. Наматывая сопли на кулак и воя белугой, хотя её никто и пальцем не тронул, она канючила, что она «честно» никуда не залезала и ничего не брала. Устроили очную ставку с Таней. Шура всё отрицала двумя заученными фразами, которые повторяла вне зависимости от того, что у неё спрашивали. «Он над нами издевался. Ну сумасшедший, что возьмёшь». На этом допрос решено было прекратить — один хуй ничего из неё не выбьешь.
На что она могла потратить деньги? Конечно, на сладости, потому что в этом возрасте им больше ничего и не нужно. Где она могла это сделать? В буфете, потому что больше негде. И после завтрака Маша пошла в буфет — узнавать, не приходил ли кто из детей с большими деньгами. Да, была одна девочка. Вроде ваша, да. Принесла тысячу. Но я не стала ей ничего продавать, потому что уж больно крупная сумма, и сказала, чтобы она пришла с воспитателем. А она так и не пришла.
Маша привела к ней Шуру.
— Эта?
— Эта.
Пиздец. Отпираться было бесполезно, но на то Шура и не «норма», чтобы и в этой ситуации твердить, что она ничего не брала, честное слово. После получаса уговоров Маша пригрозила ей, что если она и дальше будет отпираться, то пойдёт в комнату сто один, то есть будет иметь дело со мной. Что было дальше — я не хочу вспоминать и уж тем более рассказывать. В общем, Шура призналась, что залезла в комнату и взяла сто рублей. Дальше этой чёртовой сотни дело отказывалось продвигаться наотрез. В конце концов Маша постучала в запертую изнутри дверь палаты, где мы беседовали, и сказала, чтобы я оставил ребёнка в покое.
Придя в себя, девчонка рассказала Маше, что тысяча таки была, но она порвала её и выбросила.
— Ты знаешь, а может, она и не врёт,— поделилась со мной Маша.— Они не понимают ценности денег. У неё в голове простая цепочка: она принесла купюру в буфет, ей отказались продать за неё даже самую дешёвую конфету, после чего ценность тысячерублёвой купюры приравнялась к нулю.
Ну и хуй с ней.
О любви (часть 8, последняя)
Предисловие странно смотрится в последней главе повести о неделе, проведённой в отряде детей-олигофренов, но куда-то же его нужно вставить.
Этой «педагогической поэмой» я вовсе не собирался вас шокировать или выжимать скупую слезу, описывая тяжёлую жизнь несчастных сироток. И морали в ней нет никакой. Это просто рассказ с фотографиями, рассказ о том, что жизнь бывает и вот такой тоже.
У меня нет педагогического образования, да и к детям до этого июля я относился с плохо скрываемым отвращением. А в лагерь я поехал по приглашению моей подруги Маши (которая-то как раз, в отличие от меня, окончила пединститут по специальности олигофрен-педагогика). Меня в комментариях не раз спрашивали, ну вот что я там делаю, чего хочу добиться, какие цели преследовал. Да ничего, господи. Никаких целей. Маша попросила меня побыть, грубо говоря, злым полицейским: когда слова не помогают, то подзатыльник, отвешенный мужиком, или резкий окрик ощущаются авторитетнее (а не больнее, как вы, может быть, подумали). Другое дело, что злого полицейского из меня не получилось — после того, как я пожил с нашими детьми некоторое время.
Девять дней, проведённые в лагере, стали для меня если не бесценным, то уж колоссальным опытом точно. Своё отношение к детям я переменил почти полностью — «он любил Старшего Брата». И знаете что, если я в процессе, так сказать, познания детей и нанёс одному из них какую-нибудь душевную травму (в чём я очень сильно сомневаюсь — судя по тому, как они прощались со мной, когда я уезжал), то, чёрт возьми, это стоило того. Я ехал в Москву с пониманием, что эти дети — дико клёвые, несмотря на все их выходки. Что я люблю их.
Что же, предисловия достаточно, пора заканчивать. Ниже я повторю некоторые факты — для вновь прибывших и тех, кому лень читать предыдущие главы.
Детям, которые, сами того не подозревая, учили меня уму-разуму, сейчас от семи до двенадцати лет (были две 17-18-летние девчонки, но они не в счёт). Они мне чуть выше пояса — совсем малявки. Но что они пережили за свою жизнь — это сущий ад. Их психика испорчена навсегда (пусть меня поправят психологи и педагоги, если я ошибаюсь): сходят с ума и взрослые мужики, вернувшиеся с войны, что уж говорить о детях. И я — честно — не представляю, как они могли пройти через всё это и как их выродки-родители могли с ними так поступать.
Девятилетнюю Наташу в интернат доставили просто доходягой — мама то ли забывала её кормить, то ли не хотела, то ли была сильно занята бухлом. Рената, отощавшего до состояния скелета, нашли в подъезде рядом с мусоропроводом — мама выгнала его из квартиры. Ну вот просто потому, что он её заебал. Потом нашли и маму — для того, чтобы лишить её родительских прав. Ещё одного пацана (в лагере его не было, потому что он с обострением загремел в психушку), чуть живого, менты нашли в чёрном мешке для мусора на Черкизоне — он прибился к таджикам, жившим на рынке, какое-то время был у них «сыном полка», пока те не выкинули его на хуй. Одну девчонку (её не было в лагере по той же причине) мама, уходя бухать и блядовать, на несколько дней привязывала в подвале к трубе. «Что же ты ела?» — спросили её привыкшие ко всему воспитатели. «Мышек,— ответила она.— Там, в подвале, много мышек было. Я их ловила, била об землю и ела».
Наверное, после всего пережитого эти дети никогда не станут другими. Но вы представляете, сквозь какой пиздец они прошли? Даже не тридцатилетние военные, приученные убивать, вырезать, насиловать и сжигать, а дети, которым тогда не было и семи лет. И то, что они живы и почти адекватны, с ярким, не затравленным взглядом, хохочут и лезут обниматься — по-моему, просто чудо.
Но и после разлучения с родителями кошмары не заканчиваются. Эту историю я запомнил не очень хорошо, поэтому могу ошибиться в подробностях. В интернате существует некий институт шефства. Как я понял, любой желающий (не знаю, как проверяется их благонадёжность, но как-то, наверно, должна) может взять шефство над детьми — навещать их, дарить им подарки, забирать на выходные к себе. Ну там в зоопарк, кинотеатр и всё в этом духе. Появился такой благодетель и у двух близняшек — Насти и Шуры. Отвозил их к себе, возвращал в понедельник — довольных, с недешёвыми подарками. Каждой, например, подарил по мобиле.
Всё шло отлично, пока девчонки не обронили в разговоре, что мужик привозит их домой, раздевает догола и фотографирует. Узнали воспитатели. Не, ну в конце концов, не подозревать же в педофилии каждого, кто хорошо относится к детям. «Он вас трогал, приставал к вам?» — спрашивали педагоги. «Нет, только фотографировал. И подарки дарил. Он хороший»,— отвечали сёстры. Хороший. В тюрьме сейчас сидит этот хороший.
После того как мне рассказали эту историю, я понял, почему все дети, которых я фотографировал за игрой в волейбол или в столовке, с удовольствием мне позировали, улыбались и сами лезли в кадр, а Настя и Шура… Ну как сказать, не то чтобы обдавали холодным презрением, но что-то в их взгляде заставляло чувствовать себя неловко. Такой вот у них остался образ мужчины с фотоаппаратом.
Я ничего не знал об олигофрении кроме того, что олигофрены — умственно отсталые люди. Насколько сильно, как это проявляется, внешне ли, в поступках — не имел понятия. Когда я узнал, куда еду, признаться, струсил: для начала пришлось перебороть чувство брезгливости — ну, возиться с этими, как их, с дураками. И как я офигел, когда увидел внешне абсолютно нормальных, красивых детей! В столовой, где в двух больших залах накрывали столы на десяток отрядов, я смотрел на «норму» — обычных детей, поехавших в лагерь по путёвке. Сравнивал их и наших. Искал различия. Вглядывался в лица. Блядь, да наши дети красивее «нормы»! Посмотрите фотографии, кто не видел, игры в волейбол и ужина в столовой! У меня нет фоток нормальных пионэров, но уж поверьте, что откормленные коровы-старшеклассницы, с пирсингом, эмо-чёлками и прочей хуетой проигрывали нашим девчонкам, недорого, но нормально одетым, в сухую. Да и мальчишки — наши, живые, красивые, орущие, не сидящие на месте, и эти пубертатные дрочеры, которые ходят сутулясь, шаркают кедами и слушают какую-то поебень через динамик мобилы.
Да, наши дети — «сложные». Они не реагируют на слова, многого не умеют (для меня было открытием, что никто из них не может определить время по стрелочным часам, а разницы между сторублёвой и тысячной купюрой для них не существует), вороваты, шкодливы и могут послать воспитателя на хуй прямым текстом, но, уезжая из лагеря, я чувствовал, что они мне стали дороги. И в сентябре, когда они вернутся в интернат, я обязательно заеду их навестить.