Часть I. Возвращение
Второе лето мы ездим в родовое гнездо жены — затерянное в изгибах Десны село в Черниговской области. Второй год пытаемся восстановить заброшенное хозяйство хотя бы до той степени, чтобы не впадать в отчаяние, открывая ворота. Получается со скрипом.
Главная проблема — это, конечно, деньги. Будь у нас миллион, а лучше два — все именитые архитекторы Киева боролись бы за то, чтобы сделать из заросшего сада и столетнего дома с покосившейся верандой усадьбу мечты. По черниговской трассе в наше село тянулись бы грузовики с паркетом из африканского венге, а белый песок для дорожек нам возили бы чартером с пляжа на острове Боракай.
Но поскольку денег нет даже на культиватор, то приходится просить помощи у односельчан.
Село переживает, скажем так, не лучшие свои времена. По моим примерным подсчётам, в нём около ста домов, немало из которых заброшены навсегда. Средний возраст жителей приближается к 70 годам, молодёжь валит без оглядки куда угодно, лишь бы отсюда, единственная школа закрылась, потому что учить там особо некого, основные занятия дееспособного местного населения — натуральное хозяйство и мрачное пьянство.
В нашем доме долгое время никто не жил — иных уж нет, а те далече. По примеру школы автобусное сообщение с райцентром тоже прикрыли за ненадобностью, и единственным вариантом добираться дотуда было автобусом до Чернигова, потом автобусом до райцентра и 15 километров на случайной попутке или такси до села. Этот способ отпадал как безумный. Затем у нас наконец-то появилась машина (что бы там жена ни говорила, но покупали её не как бутлегермобиль, а в первую очередь как средство возобновить поездки в село), и мы начали ездить.
Перед первым посещением жена и тёща (особенно тёща), побаиваясь, как бы меня не хватил удар от того, что я увижу, решили подготовить мою психику к самому страшному. Тёща при этом почему-то считала, что я дальше города никогда не выезжал и вообще плохо представляю, как выглядит, например, коза. Я заверил, что даже смогу отличить её от коровы.
То, что я увидел, меня всё-таки поразило. Дом стоял почти вертикально, но мне казалось, что из последних сил. От ворот до дома на всю ширину участка рос бурьян. Сортовые деревья и кустарники (вишни, яблони, груши, облепиха, абрикосы, смородина) заросли двухметровой крапивой и лопухами. Место, где когда-то была скважина, в первый заезд вообще не удалось отыскать. В общем, сорняки и чернозём превратили родовое гнездо в южноамериканскую сельву.
Справиться со всем этим одному и без техники было невозможно. За годы запустения рабочий инструмент превратился в ржавую рухлядь, которую неинтересно было даже воровать. Самым здравым выходом из ситуации было сесть и заплакать.
Траву перед домом нам по доброте душевной, насколько её хватило, выкосил сосед Коля. Проходы до нужника и дальнего забора мы протоптали сапогами. В еле открывшейся кладовке тёща нашла серп. Он был острый и единственный инструмент, которым тут можно было сделать хоть что-то. В список того, что привезти в следующий раз, первым пунктом я записал топор.
Фронт работ виделся колоссальный. Нужны были работники, которых в бездействующем селе оказалось негде взять. Сосед Коля принадлежал к исчезающему виду работающих мужиков. Целый день он пропадал в полях, где трудился агрономом, на нём же висела мужская часть работ в собственном доме и крепко пьющая жена. Посоветовать он никого то ли не хотел, то ли не знал кого, то ли наоборот — знал, что некого. Мы пока не знали вообще ничего.
Тёща, родившаяся в этом селе и по достижении возраста уехавшая учиться в Киев, начала налаживать старые связи. Все они оказались бесполезными в нашем героическом возвращении к жизни отдельно взятого хозяйства. Баба Галя могла разве что продать яиц, а тётя Катя предложила жить у неё, потому что у нас жить, по её мнению, невозможно. Мы поблагодарили и отправились доказывать, что возможно. Посоветовать бабки никого не могли и лишь туманно намекали, что всё равно никто ничего делать не будет.
В третий или четвёртый заезд, когда в селе к нам уже попривыкли (все были уверены, что после первого раза мы не вернёмся), на воскресном базаре в райцентре тёща случайно встретила дальнюю родственницу. Безо всякой надежды мы рассказали ей о своём незавидном положении и о том, что ищем хоть кого-то. Оказалось, что сын этой родственницы последние несколько лет работает кем-то вроде прораба. На следующий день он приехал осмотреть участок, а мы уехали в Киев.
Через неделю или две мы ожидали увидеть что угодно, но только не залатанную крышу и тщательно выкошенный участок. Я и не знал, что заросли бузины скрывают ещё один забор, площадка перед домом такая широкая, а кустов смородины — шесть. Жизнь стала налаживаться, и при виде родового гнезда буква Б — безысходность — сменилась на Н — ничотак.
Но тут закончилось лето. Печника-трубочиста мы так и не нашли, ночевать без печки было уже холодно, а затапливать печь, простоявшую три десятка лет, — стрёмно. Дальнейший подъём села автоматически перенёсся на 2017-й.
Часть II. Что вокруг
В первой части я рассказывал, откуда в моей жизни взялась Черниговская область и что мы там временами делаем. Вторая часть задумывалась как заключительная, но она всё-таки будет средней — её не хватает для описания нашего села и вообще для истории. Жалкое подобие экшена произойдёт в третьей части, а вторая — чистая пастораль.
Если из первой части, дорогой читатель, тебе показалось, что наше село — беспросветно и уныло, то местами это всё-таки не так. Село по-своему прекрасно. Я абсолютно уверен, что это не стокгольмский синдром, потому что в унынии от несовершенства мира в селе находился один я, но село тут ни при чём, потому что в унынии такого рода я нахожусь постоянно.
Будь у меня задача представить наше село как самое безнадёжное место в мире, я бы упомянул терриконы, Енакиево, последнюю осень, чумазых, голых и пьяных детей, валяющихся по обочинам, но ничего из этого не было. Наоборот, мы всегда приезжали в чудесную солнечную погоду, нас встречали только лелеки в своих гнёздах на электрических столбах, спелые шелковицы у каждого двора, засохшие коровьи лепёшки на дороге и чарующая тишина после Голосеевского проспекта. Пищали ласточки, стрекотали цикады, тяжело взмахивали широкими крыльями лелеки — это был весь наш регулярный шум. По единственной дороге сквозь село пару раз в день проезжали в поле за сеном тракторы с прицепами, вечером, возвращаясь с пастбища, мычали коровы, которым сразу не открыли ворота. В первый день каждого заезда организму становилось не по себе.
Фейсбук, может, и рад был бы вернуть меня к городской жизни, но не мог — во всём селе тремя телефонами с разными операторами мы наощупь нашли три места, где 2G позволял законнектить хотя бы мессенджеры. Разумеется, они находились не на нашем участке. В остальных испробованных местах приёма не было вовсе. Из развлечений нам были доступны только два ведра для колодца, серп, Киндл и Десна.
Тёща Десну не узнала. Полноводная и когда-то даже судоходная река (мне до сих пор в это не верится) обмелела до унизительного состояния. Чистить и таким образом возвращать её к жизни то ли не на что, то ли некому — обычная история. В моей предвыборной программе о Десне я умолчу, потому что это всё равно никому не интересно и этим очков не заработаешь, но изыщу силы почистить её первым же делом.
Тётя Катя, коротенькая, энергичная тётка лет до 70, с утиной походкой, косым глазом и мужскими наручными часами с металлическим браслетом, жить уже устала — о чём сама жаловалась тёще. С рождения на этой земле, шестьдесят с лишним лет кругом только Десна, куры, коровы, огород, соседи, пуховые подушки, накрытые вязаной сеточкой, и чёрно-белые довоенные портреты на стенах в каждой комнате. В двадцать первом веке провели вот газ. Сын наконец женился, съехал, остепенился. До этого, напиваясь, гонял и тётю Катю, и бабку, и те прятались от него в сарае. Но в селе такими рассказами никого не удивишь — разве что приезжих.
Продавайте вы этот дом, машет рукой тётя Катя. И дом, и сорок соток — всё продавайте, зачем оно вам нужно. И за сколько же? — спрашивает тёща. Тысяч восемь… Ну десять, может быть, раздумывает тётя Катя… Десять тысяч чего? Тётя Катя смотрит и не понимает, что это за вопрос.
До войны в зажиточном доме тёщиного деда советская власть устроила библиотеку. Потом внезапно вернула. Тётя Катя там даже жила какое-то время — это когда у них дом сгорел, она ещё в школе тогда училась.
Мы выходим на Десну в предзакатное солнце. В реке зеркалом отображается тот берег, с кустами дикой ежевики, куда нельзя соваться без костюма пасечника — натурально сожрут комары. На нашем берегу лежат скатанные кипы сена, мы фоткаем их, селфимся на их фоне и возвращаемся домой. За весь день мы увидели… ну человек десять, может быть. Милейшее село. Кажется, абсолютно вымершее, но совершенно нестрашное — кого бояться, если никого нет?
Коров уже пригнали и доят. Тёща уходит к соседке за молоком.
Продавайте, продавайте, есть покупатели на ваш, хм, дом, — несёт соседка. Она уже выпила, и мысль там такая извилистая, что никому уже не уследить. Продавайте. Знакомые наши из райцентра ищут, где устроиться — квартиру детям оставят, сами в село, а что старикам надо? Продавайте им ваш дом, они рядом с нами поселятся, всем удобно. Тёща смеётся: восемь тысяч? Нууу, — тянет соседка, пять. Пять — десять. Нет, — перестаёт смеяться тёща. — Продавать мы никому ничего не будем. Это наш дом, наша земля. — И правильно, — кивает соседка. — Никому не продавайте. Как же можно родной дом продать. Молодцы. Не продавайте.
Молоко тёплое и вкусное. Наташка старается не смотреть в мою сторону, пока я пью два стакана подряд — она терпеть не может жирное деревенское: молоко, сметану, творог.
Вечером, если есть настроение, мы зажигаем мангал и поджариваем мясо с базара. Одинокий лелека, свивший гнездо на столбе почти над самым нашим домом, кружит над участком, но сесть боится.
Мы уходим спать. Киндл принимает в любом месте.
В следующем году (и следующей серии):
- лелек станет в гнезде пятеро;
- молодёжь расскажет нам, что пьют местные по 20 гривен за литр;
- мы наверняка узнаем, кто ограбил старушку на 80 тысяч;
- Алла из сельпо сдаст контакты работящего мужика;
- к нам придёт в гости Адмирал.
Часть 3. Сельпо
В первой части зарисовок про родовое гнездо жены я рассказывал, как мы там оказались и с чем пришлось столкнуться, во второй попытался передать общую атмосферу села, а в третьей должен был уже рассказать про немногих селян да и закончить, но меня опять повело в сторону, и будет, похоже, четыре части.
Разные дела, погода и ярмарки продержали нас в Киеве всю первую половину лета, и в село мы приехали в этом году только к середине июля. На участке не изменилось ровным счётом ничего: сосед Коля по доброте душевной, как и раньше, выкосил нам лужайку перед домом, на остальной территории росла крапива выше меня, от срубленных в прошлом году под корень клёнов отходили ветки толщиной с детскую руку, всё было в траве и запустении.
Тут сверху раздались тяжёлые взмахи крыльев. Мы подняли голову и увидели лелеку, который, не сильно обращая на нас внимание, подлетал к гнезду, свитом на электрическом столбе. После его посадки из гнезда раздались странные звуки, напоминающие ласковый шёпот Чужого. Мы отошли подальше и увидели, как в гнезде приподнимаются три лелеки чуть поменьше и полохматее. Дети? — переглянулись мы. — Да ещё и трое? Вот что значит не было нас год! Вскоре тяжёлые крылья заухали снова — прилетел второй родитель. Семья воссоединилась: в сравнительно небольшом гнезде помещалось пять крупных птиц. Нас уже никто не боялся.
Потекли сельские будни на заброшенном участке: мы просыпались в несусветную рань, ходили по воду, оставляли у колодца вёдра на столике и принимались за соседскую шелковицу. Объевшись, вспоминали про воду, приносили домой и включали кипятильник для кофе. Затем шли вытаптывать сапогами траву. При виде участка на меня опять находило уныние, и я начинал мечтать о лазерном мече, избирательных ядохимикатах и тракторе с бороной.
(В прошлой части чудесным образом возник наш далёкий родственник, который залатал нам крышу и с помощью двух пьяниц выкосил весь бурьян, но в этом году он уехал на заработки в Польшу.)
Спасением от уныния было куда-то деться, например, пойти на Десну, но на этом, как правило, активность моего одуревшего городского организма заканчивалась, и я заваливался обратно на кровать с Киндлом.
Однажды, когда солнце было в дымке, мы всё-таки выбрались на берег. Тёща с ходу договорилась с рыбаками про завтрашний улов. Я стоял повыше и ловил сигнал. Наташа фотографировала клевер для Инстаграма. Все были заняты делом.
Возвращались через сельпо. Я шёл хоть за какими-то сигаретами. Наташа фотографировала георгины на чьём-то участке и догоняла нас бегом, когда мы начинали скрываться из виду. Тёща рассуждала здраво и хотела узнать у продавщицы, можно ли тут нанять кого-нибудь на простую работу в саду.
По дороге мы не встретили ни одного человека. Село, как и раньше, выглядело местами обжитым, но оставалось совершенно безлюдным, как будто дорогого Леонида Ильича привезли посмотреть, как живёт простой народ, только простой народ убрали от греха подальше.
За столиком у сельпо сидели два с виду трезвых старика. Наташа осталась снаружи, а мы с тёщей вошли внутрь.
В магазинчике продавщица ленивым беззлобным матерком переговаривалась с женщиной, чистившей на полу овощи в окружении мешков с чем-то съедобным. При виде новеньких они сбились с мысли и стали нас изучать.
Тёща сразу перешла к делу, описала ситуацию и подытожила, что нужен кто-то работящий и зачем-то добавила, что непьющий, сузив таким образом область поиска до нуля. Продавщица удивлённо посмотрела на неё и развела руками — таких нет.
— Не, ну не то чтоб прям совсем непьющий… — и тёща задумалась, подбирая формулировку. — Чтоб хотя бы косу мог держать.
Нет, что-то и таких не находилось.
— Хотя стойте: Андрей и Инна! — осенило продавщицу. — Андрей и Инна!
— Андрей и Инна, — как эхо, отозвалась женщина, которая чистила овощи.
— Выпивают, конечно, — продолжала продавщица, — но обязательные. Вы им только раньше вечера денег не давайте, и они всё сделают. Пойдёмте я покажу, где они живут!
И мы вышли на улицу.
— А я узнала, кто продаёт яйца, — гордо доложила подошедшая Наташа. — Только не поняла, как туда идти. Куда-то туда, — она махнула в сторону Новой улицы, — и там какая-то хата, не помню какая.
— Кузьмовна? — уточнила продавщица. — У ней кур багато. А Андрей с Инной как раз напротив.
Мы поблагодарили и ещё раз как-то мимоходом вспомнили, сколько всего делать на участке.
— А что вы так редко приезжаете? — спросила продавщица.
Тёща пожала плечами.
— Молодёжь работает, а я одна… боюсь. Никого ж нет вокруг. Одни Леся с Колей, а остальные же дома пустые стоят!
— Леся с Колей? — переспросила продавщица. — Мартыненки?
Через пару уточняющих вопросов выяснилось, что мы с продавщицей соседи, а ещё через пару фраз — что она не только продавщица, а когда-то купила этот магазин.
(Если вы ищете, каким бы самым безнадёжным бизнесом заняться, купите магазин в безлюдном селе.)
— И я боюсь! Ночуй у меня, давай вместе бояться! — предложила Алла тёще. — Ото вот я вечером иду домой с выручкой и думаю: блять, зарежут меня на хер за сто рублив!
— А ещё ж деда с бабкой обокрали, — подхватила тёща услышанную где-то новость.
— Да свои же, ну конечно свои, кому ещё? — ответила Алла. — Вот стоит хата — туда не полезли, и рядом стоит — туда не полезли, а в эту полезли? Маски нацепили, чтоб бабка своих не узнала, попугали немного, да всё и забрали.
Логика была проста и понятна. Как рассказывают, украли по сельским меркам какую-то космическую сумму — под сто тысяч. Нет такого везения, чтобы наугад ткнуть в карту, попасть в наше село, случайно выбрать дом и выйти оттуда с сотней тысяч.
Мы всё узнали и про яйца, и про работников и начали сворачивать разговор.
— Туда, туда! — крикнул нам дед, видя, что мы переминаемся с ноги на ногу. — Кузьмовна: по той стороне четвёртая хата!
И мы пошли на Новую улицу.
— Был я, говорит, в этом вашем Киеве — машин у вас много, — передала Наташа в принципе довольно верные ощущения селянина от столицы.
— В каком году он был? — недоверчиво спросила тёща, глядя издалека на скамейку.
— Он точно не помнит, но вроде в семьдесят шестом.
На Новой улице нас ждало решение наших садовых проблем.
Часть IV, заключительная. Адмирал
Внимательный читатель уже знает из первой части зарисовок про родовое гнездо жены, как мы оказались в Черниговской области и с чем пришлось столкнуться в заброшенном селе городским жителям, из второй проникся общей атмосферой села, в третьей познакомился с хозяйкой сельпо и местными криминальными нравами, а в четвёртой на сцену наконец выйдет Адмирал.
— Выпивают, конечно, — описала хозяйка сельпо наших будущих работников, — но обязательные. Вы им только раньше вечера денег не давайте, и они всё сделают. Пойдёмте я покажу, где они живут!
На Новой улице, куда хозяйка сельпо Алла отправила нас за работниками, кипела, насколько это возможно, жизнь. Ни с одного двора не доносилось ни звука, на лавочках у калиток не было ни души, но зато все дома выглядели обжитыми, а некоторые даже зажиточными — у этих из деревянных стен торчали спутниковые тарелки. По улице в тени лениво прогуливались куры. Время было по-городскому обеденное, а у селян, скорее всего, в этот час вовсю продолжалась сиеста.
Жена и тёща долго стучали в калитку и звали хозяйку дома, куда их отправили за яйцами, но в ответ не гавкнула ни одна собака. Наконец они решились войти во двор. Я присмотрел у забора большую шелковицу и, как было бы написано в романе позапрошлого века, всецело предался ей.
Когда я полностью залил себе пальцы и уже накапал чёрным шелковичным соком на майку, покупательницы яиц вышли на дорогу ни с чем. Кузьмовна — так звали хозяйку, если они не ошиблись двором — не отвечала, а курицы не отвечали за Кузьмовну.
Вторым и завершающим пунктом на Новой улице оставались жаждущие труда работники, которым мы спешили сообщить о свалившемся на них счастье. Жена и тёща отправились стучаться в дом напротив, а я и рад был бы пойти вместе с ними, но шелковица. Из опробованных мной эта была лучшая. Сок тёк по подбородку, но мы ж не для «Геометрии» сюда приехали сниматься. Главное было не накапать в сапоги. Хотя и это не главное. Главное — дотянуться до той ветки справа, и я, кажется, дотянусь.
Тем временем женщины завели с кем-то разговор. Дёрнув верхнюю ветку на себя, общипав её, насколько позволяла ладонь, и запихав полный рот шелковицы, я отправился поддержать их, если надо, молчаливым, но многозначным мужским кивком.
У калитки со стороны хозяев стояли двое: крупная и волевая женщина (Инна, — отметил про себя я) и невысокого роста сухонький паренёк со шрамом на перебитой губе (Андрей, — догадался Штирлиц). Оба слушали тёщу, которая профессионально разговаривала на адском суржике, характерном для той украинской местности, где рукой подать до Белоруссии и России. (Стоит заметить, что в Киеве у тёщи абсолютно нормальный ukrainian russian всё время, пока разговор не свернёт в сторону села и всего с ним связанного.)
Андрей вышел за калитку на улицу, таким образом психологически оказавшись на нашей стороне, Инна стояла строго в калитке, не сделав на встречу нам ни шага, слушала и отвечала с каменным выражением лица. За всё время разговора она расхохоталась лишь однажды, когда Наташа, случайно попятившись, наступила в лежавшую у калитки свежую коровью лепёшку.
Только потом я понял, почему на нас смотрели, как на безобидных, но явно сумасшедших. Если опуститься до вульгарного, но при этом самого простого сравнения, мы ходили по селу и искали, кто бы согласился нам за деньги вытереть попу. С проблемой, которая не даёт нам зажить на нашем участке полной дачной жизнью, сталкиваются все селяне, и все её решают самостоятельно: с помощью инструментов ли, химикатов, техники или голыми руками.
Нет, даже так: вы бы вытерли попу только что въехавшему соседу по подъезду, пусть и за хорошие для вас деньги, при условии, что это не миллион и даже не десять тысяч?
Андрей курил, закрыв сигарету ладонью, и поглядывал на жену. Моя ценность как единственного мужика в этой троице нелепых горожан достигла нуля и стремилась ниже. Тёмно-фиолетовые руки и рот не вызвали ни малейшего интереса.
В конце концов Инна, выражаясь фигурально, отступила. Андрей согласился приехать вслед за нами на велосипеде, чтобы посмотреть на масштаб нашего бедствия, уже сразу с косой — поступок в Киеве при описании проблемы просто неслыханный. Часть дороги назад мы восхищённо обсуждали, что вместо обязательного в этой ситуации бессмысленного трёпа мужик берёт на осмотр косу, чтобы заняться делом сразу.
На пути нашего счастья могло возникнуть много подвохов, но где-то через полчаса, как и было условлено, Андрей приехал. С косой. Осмотр участка с сигаретой, закрытой в ладони, занял считаные минуты. Траву выкосить сейчас, клёны и бузину спилить уже завтра, потому что бензопилу нужно спросить у соседа, всё лишнее вывезти конём. Всё понятно и ожидаемо, сюрпризов и проблем не предвидится, Цена стандартная: «сколько не жалко».
Чтобы мотивировать Андрея и далее, вселить в него если не уверенность в завтрашнем дне, то хотя бы в стабильной подработке, Наташа рассказала ему, что подобные работы нам тут нужно проводить регулярно: что-то пилить, выкорчёвывать, подрезать и перепахивать осенью и весной, да и вообще содержать сад в порядке круглый год, то есть нам на постоянной основе нужен кто-то вроде… управдома. Выражаясь поэтически, на лице Андрея появилась улыбка уверенного в себе человека, которому ставят простейшую задачу и с надеждой заглядывают в глаза, справится ли он с таким, по его мнению, пустяком.
У меня уже бывали такие случаи, когда мироздание, будто устав троллить, посылало мне идеальное решение проблемы без видимых приложенных с моей стороны усилий, ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.
В саду без лишних слов засверкала коса, и на этом женщины стали собираться на Десну, а я завалился с Киндлом на кровать в прохладной комнате, где мне было уютнее, чем под жарким солнцем на берегу реки с мухами и оводами.
— У него татуировка «Адмирал», — рассказала Наташа, войдя в дом переодеться.
— Какая татуировка? Где? При чём здесь адмирал? — выпалил я, отрываясь от книги.
— Он снял майку, — объяснила Наташа, — потому что жарко. И на груди, вот здесь, у него татуировка: «Адмирал». Что это значит?
— Не знаю, — протянул я. — Может, на флоте служил.
И Наташа вышла в сени собирать сумку на пляж.
— У тебя есть пять гривен? Или десять? — вернулась Наташа. — Андрей просит, — добавила она.
Мы перерыли наплечные сумки, карманы, кошельки с крупными деньгами из банкомата «на всякий случай» и наконец наскребли нужную мелочь. Наташа надела купальник, сверху него — что-то такое по-сельски простое и ушла с мамой на пляж. Я, обрадовавшись наступившему спокойствию, открыл Киндл.
Через несколько минут коса затихла. Ещё через пару минут звякнул велосипед. Ещё через час я, устав от чтения, вышел на крыльцо закурить. Кроме меня и двух-трёх лелек на участке никого не было. Добрая половина сада была накрыта скошенной травой.
— Это всё? — ещё через час спросила Наташа, вернувшись с Десны.
— По-моему, для первого дня этого немало, — с вызовом ответил я.
И мы приготовились к шести утра субботы, когда на телеге, запряжённой конём, Андрей должен был прикатить и окончательно разделаться со всей садовой нечистью.
Когда Андрей не появился и на третий день, Наташа саркастически произнесла:
— На десять гривен! Это уму непостижимо.
— Ты думаешь да? — недоверчиво спросила тёща.
Наташа состроила гримасу, передающую чувства от напрасного ожидания.
И женщины рассказали мне то, чему не придали значения сразу.
На пляже они разговорились с городской девочкой, достигшей вершины полового созревания («Сиськи — во, и такой засос на шее, — отметила Наташа, — что, похоже, отдыхает она здесь активно и с удовольствием»). Девочка то ли пожаловалась, то ли похвасталась им, что из всех искусств для местной молодёжи важнейшим является пойло на основе древесного спирта, популярное благодаря своей дешевизне — стоит оно 20 гривен за литр и продаётся при желании в местном сельпо.
(Тут надо понимать, что древесный спирт — это метанол, то есть напиток, в общем, одноразовый, поэтому в рассказе школьницы он явно выполняет роль гиперболы.)
Что стало с десятью гривнами, положим, понятно, и если не вдумываться, то и секрет последующего таинственного исчезновения Андрея вроде бы тоже разгадан — Адмирал запил — но у меня остался вопрос: что произошло после десяти гривен? Десять гривен — это пол-литра пойла. Такой объём выпивается максимум за вечер, минимум — за несколько минут. Но изначально денег не было даже на него, поэтому дальше пить опять не на что. Что помогло Адмиралу окунуться в родную стихию?
Так или иначе, от Адмирала осталась одна коса. Она валялась, брошенная, под зарослями бузины.
Перед отъездом мы снова наткнулись на неё взглядом.
— Надо бы её в кладовку забрать, — оценивающе сказала Наташа. — Пусть у нас теперь будет и коса.
И добавила:
— За десять гривен.
— Он вернётся за ней, когда мы уедем, — предположил я.
— Он даже не вспомнит, где её оставил, — без уважения к Адмиралу бросила Наташа. — И там не «Адмирал» был, а группа крови и резус-фактор, я потом присмотрелась.
Мы глянули на косу ещё раз и пошли собирать вещи. Через пару недель проверим, что с ней стало, но в любом случае… нам нужен новый управдом!