Три месяца мы жили без горячей воды, как пещерные люди

Классно, когда ты можешь решить бытовую проблему сам. Когда не можешь сам, но живёшь в Украине — тоже классно. А когда живёшь в Берлине, то это конец, потому что на решение любого вопроса уходят годы. Попутно его, разумеется, не удаётся решить так, чтоб не через жопу и с первого раза. Тут как раз у меня никаких иллюзий нет — я не первый год живу в Германии и фразу «Кто в Берлине жил, тот в цирке не смеётся» использую чаще, чем хотелось бы. Однако даже с учётом этого история починки нашего нагревателя полностью разуверила в любом берлинском сервисе даже меня — того, кто в них никогда и не был уверен.

Январь 2026 года. Я еду из Кёпеника, куда отвозил нашу гостью Юлю с детьми: Беном и Фаиной. Они приехали к нам на playdate и сами бы возвращались электричками по вечернему Берлину больше часа. Конечно, их надо было отвезти домой. Я еду назад, печка тёплым воздухом обдувает ноги, из динамиков в дверях играет «Мумий тролль». Приходит сообщение: «Щось у нас гаряча вода в кухні не тече. Не гріє обігрівач, коли перемикаєш змішувач». Настроение падает. Почему всякая хуйня случается, когда меня нет дома? На самом деле, конечно, она случается всегда и везде, но вот я еду домой в прекрасном настроении, подпеваю, с удивлением отмечая на каждой песне, что у меня получается попадать в ноты и что в пределах нашей машины я не сильно-то и хуже Лагутенко, и теперь мне опять предстоит решать какую-то проблему, особенно учитывая, что сейчас вечер воскресенья и я не электрик.

В рамках исследования берлинских ебеней прокатился вечером через Фридрисхайн (помахав нашему первому пристанищу на Meinzerstr.), Викторию-штадт (знаменитый тем, что там мы за бесценок купили угловой диван), заехал посмотреть музей «Берлин-Карлсхорст» (открывшийся в здании, где в 1945-м была подписана капитуляция), огородами добрался до ничего не подозревающего ипподрома (Trabrennbahn), проехал через коттеджный посёлок Am Carlsgarten, из него была одна дорога — в парк Вульхайде (откуда заглавная фотка), а дальше уже через Нойкёльн и Кройцберг вернулся домой привычной дорогой — годами накатанному маршруту от FMK до Gubitzstr., 31.

Вообще, конечно, если бы мне кто-нибудь пять лет назад сказал, что пройдёт время и я буду кататься на велосипеде по берлинским ебеням и разглядывать частный сектор в бывшей французской зоне оккупации, я бы поверил, но сильно задумался, при каких обстоятельствах это будет возможно.

— К нам приедет ревизор, — почти так и сказал директор, предупредив всех, что с этого дня в работе мы начинаем строго придерживаться правил. А что случилось? Случилось то, что для добавленной стоимости (или чувства собственной важности) компании нужен сертификат, подтверждающий, что у нас на произв...

Це той будинок, який виходить балконами на Gleisdreieck Nord.

У нас на фабрике установлен диктат немецкого языка. Исторически сложилось, что это единственный язык общения в компании. Скорее всего, какое-то время назад коллектив был чисто немецким, и тогда это было уместно. Но реальность меняется, и я даже скажу больше: реальность меняем мы сами. Теперь этнический состав тяготеет к уменьшению процента немцев, и на восемь коренных приходится уже шесть мигрантов. Склад (четыре человека) пока что держится полностью немецким. Директор тоже немец. А вот на производстве ситуация совсем другая.

В цеху работают девять человек: восемь сотрудников и одна «ацуби» — практикантка, получающая аусбильдунг (обучение специальности). Из них биодойчей уже всего три, и ни один из них не говорит по-английски, а выше уровня «моя-твоя не понимай» никто английский даже не понимает. Один из немцев при первой же попытке коммуникации с ним сообщил мне об этом прямо и не без гордости, два других делают вид, что немного понимают. Остальные шесть — это мигранты, включая меня. С нами, честно говоря, тоже не всё так просто. Однако не считая бессловесной вьетнамки, которой всё равно, немецкий вокруг или английский, потому что она не говорит ни на каком, все остальные так или иначе английский понимают и могут связать пару слов и даже больше.

За неделю до дня рождения мы разливали по пол-литровым бутылочкам 500-литровую цистерну дрессинга — жидкого соуса на базе йогурта. Брин стояла на полуавтоматическом разливе, а мы с Ваней в четыре руки закручивали крышки и одну за одной ставили бутылки на ленту конвейера. Они проезжали под индукционным нагревателем, фольга под крышкой приклеивалась к горлышку, дальше labeling machine клеила этикетку, а в конце конвейера старший смены Рене в спешке запихивал сотни бутылок в картонные коробки и ставил на многоярусные тележки.

— Антон, а сколько тебе лет? — смущаясь, спросила завснабжением болгарка Ваня.

Я ненадолго задумался, припоминая возраст, и ответил по-немецки:
— Сорок пять. Почти сорок шесть. Сорок шесть будет в следующий понедельник.

— Оу, тогда тебе надо будет принести что-нибудь вкусненькое! — Оживилась Ваня, съехав с темы возраста. Потом вспомнила, что она в Германии, и поспешно добавила: — Но ты, конечно, не обязан. Нет-нет, вовсе не обязан.

Так я припомнил, что на работу на дни рождения приносят что-нибудь вкусненькое. Последний раз я такое делал лет десять назад, только в Украине самым вкусненьким была «Воеводка». Тут такой фокус точно не пройдёт.

Ещё несколько дней ушло на то, чтобы меня осенило: конечно, «Киевский торт»! И american cookies, которые я испеку сам. В принципе, неплохой срез для работника пищевого производства: классический украинский торт и кое-что, сделанное своими руками.

Я поставил на пол тяжёлую сумку с продуктами и провожал взглядом соседа, за которым закрывались двери лифта. Подошедший курьер «Амазона» сделал движение рукой, которое можно было трактовать как неодобрительное недоумение, и вопросительно посмотрел на меня: зачем я дал ему уехать и почему этот негодяй не подождал нас?

Наручные часы носят или задроты, кому унаследованная от родителей эстетика перебила повальную моду на то, что в часах нет практического смысла, или депутаты, которые до сих пор не верят своему счастью, что они наворовали столько, что теперь могут позволить себе потратить десятки тысяч на часы, и хотят, чтобы все об этом знали. Со своими «Тиссо» за пару сотен евро я явно принадлежу к первому лагерю.

Первые кварцевые часы «Полёт» родители подарили мне в третьем классе, но почему-то после эйфории первых нескольких недель я на много лет от них отказался — уже не вспомню, что послужило причиной. Однако потом, снова по необъяснимой причине, я вернулся к ним большим их ценителем. Не как украшения — тем часам, конечно, была грош цена, а как на удивление простого аксессуара, который легко и изящно помогает узнать время. До сих пор не понимаю, почему большинство людей много лет назад решили от них отказаться, если в советское время часы были на руке буквально у каждого. Не сломались же они у всех поголовно в один день.

По возвращении из Турции на работе меня ждал сюрприз: новенькая! Невысокого роста азиатская женщина ни на шаг не отходила от Вани — нашей завскладом, и пусть мужское имя вас не смущает, в Болгарии бывает и не такое.

Я обрадовался. Во-первых, в нашем дне сурка радуешься любым новостям. Кроме тех, что сегодня опять что-то сломалось. Во-вторых, с мигрантом появляется робкая надежда, что одним англоговорящим человеком в нашей компании будет больше. Хотя, конечно, и это не железное правило — на интеграционных курсах было полно студентов, учивших немецкий как первый иностранный язык в жизни.

Азиатке показали на меня пальцем, она отклеилась от Вани и приклеилась ко мне.

— Привет! — обратился я к ней. — Я тоже мигрант, немецкий у меня плоховат, кое-что я понимаю, но предпочитаю английский. Как у тебя с английским?

Последняя фраза, приглашавшая её в клуб ленивых англоязычных мигрантов, была чистой формальностью. Выглядела она не старой, а значит с английским должен был быть порядок.

Справедливости ради надо допустить, что скорее всего банк C24 такой не один, и все немецкие банки, как бы дико это ни звучало, стараются не связывать себя обязательствами перед новыми клиентами, а проще говоря — как и любой немецкий бизнес, стараются уменьшить их число, а если не выходит, то по крайней мере его не увеличивать. Повторю, что звучит это дико, но это стандартная немецкая практика. Главный принцип любого немецкого бизнеса во всех сферах — «вас много, а я одна». И если у бизнеса не хватает сотрудников для обслуживания новых клиентов, то, например, в Украине нанимают дополнительный персонал, а в Германии стараются не расширять клиентскую базу — потому что а кому потом возиться с новыми клиентами? (Тема, достойная отдельного исследования, — почему Германия устроена так, что тут невыгодно открывать новый бизнес или расширять существующий.)

Второе допущение таково, что с банком C24 по немецким меркам всё в порядке, а это я, несмотря на четыре года в Германии, никак не могу отвыкнуть от уровня украинского сервиса и оптимизации процессов, поэтому считаю, что нормальная немецкая процедура удалённого открытия счёта в финтехе — образец некомпетентности и ориентированности не на клиента, а против него.

Однако на самом деле все допущения разбиваются о простой практический эксперимент: попробуйте с одинаковым набором документов (паспорт иностранца и вид на жительство, дающий право открывать счёт в банке) зарегистрироваться в Монобанке и в любом немецком финтехе, а потом расскажите о вашем опыте. А я пока расскажу о своём — с банком C24.

Одним из открытий при трудоустройстве, с которым косвенно была связана Agentur für Arbeit, стала система официальных государственных откатов «Помоги тупому устроиться». Когда на учёте в AfA находится «сложный клиент», государство готово заплатить работодателю полторы брутто-зарплаты будущего работника вместе с его частью социальных выплат, лишь бы его взяли. Сложностью может быть, как в моём случае, недостаточное знание немецкого или, например, затянувшийся период безработицы. То есть государство в лице Агентства официально говорит: у нас есть неликвидный соискатель, у вас с ним скорее всего возникнут некоторые трудности, но мы вам заплатим, если вы продержите его хотя бы полгода [а потом делайте с ним что хотите]. Таким образом, в худшем случае, если компания действительно уволит сотрудника после окончания срока, предусмотренного откатом, государство решает проблему трудоустройства этого персонажа только на четыре с половиной месяца (вернее, на полгода, но из них полтора месяца работник обходится компании бесплатно).

На следующей неделе, примерно в четверг, должна завершиться моя аудиоэпопея, начавшаяся… Когда? А вот тут есть три ответа. Финальный виток завязался месяц тому. Вторая часть берёт своё начало ещё на Губицштрассе, то есть вяло течёт где-то пару лет. Ну а вообще всё началось тридцать лет назад, когда я перешёл в десятый класс. Чтобы укрепить мою пошатнувшуюся веру в человечество, эпопея должна завершиться хеппи-эндом, и пока всё к этому идёт, но кто же знает наверняка? Мироздание страшно изобретательно.

С февраля и до конца мая наша фабрика пребывает под ежедневным риском нашествия ревизоров. Команда проверяющих может (и имеет право) зайти к нам в любой день без предупреждения. Это касается то ли добровольной (скорее всего), то ли обязательной (что вряд ли) сертификации нашего производства — вернее, её успешного ежегодного продолжения.

Несмотря на то, что гигиена на производстве соблюдается на достаточном разумном уровне (полностью немецкие требования к дезинфекции порой настолько абсурдны, что на некоторые пункты правил забивают сами немцы) и сертификация, судя по тому, что фабрика до сих пор работает, успешно проходит из года в год, директор всё равно ощущает волнение и подспудно — понимание, что кое-где недожали, недомыли, недоприбрали. Поэтому с понедельника все трудовые резервы нашего небольшого коллектива после обязательной программы (приготовления пищи и последующей мойки котлов) задействованы в уборке таких экзотических участков, как временное хранилище палет майонеза, прочистка канализационных труб или вот, например, две десятиметровые вытяжки на кухне.

— А скажи, каково тебе, стилисту до мозга костей, отказаться от русского для общения? — спрашивает Марина.

Нелегко и обидно.

С одной стороны, я прям вот реально рад, что Мирон не будет знать этот язык (хотя, конечно, если возвращаться в Украину, то русский его там догонит довольно быстро — у нас недавно проездом были киевские гости, и они рассказывали, что тренд на всё украинское сворачивается, как прошедшая мода, и люди возвращаются к русскому языку), потому что у меня русофобия, бывшая раньше, как обнажённый нерв, теперь перекочевала на бытовой уровень — ну невозможно же к тараканам, например, испытывать ненависть, или переубеждать их в чём-то, учить справедливости, или что-то ещё с ними делать, такое рефлексирующее. Просто бить их тапком, да и всё. С русскими точно так же — никаких сентиментов у меня не осталось, это просто гнойный народ с гнойной культурой, пропагандирующей насилие и уничтожение всего лучшего вокруг, чтобы всё превращалось в такое же говно, как и они сами, и нехуя Мирону в этом говне разбираться, давайте на мне у рода Петровых эта гниль закончится.

У меня есть аймак, которому уже почти 12 лет. Из-за руковыкручивательной полити Apple на него в честном режиме уже ничего не ставится — на все обновления Apple подсовывает ID моей модели и говорит, что на неё новые ОС не встают, сдавайте ваш компьютер в Apple store и покупайте новый. Дошло до того,...

— Как у вас дела? :-)

Знаешь, неоднозначно.

С одной стороны, объективно всё плохо: работа до сих пор не найдена, мотивации её искать у меня мало, потому что перспектив найти хорошую — вот просто ноль, и остаются варианты ночных смен на складе «Амазона» где-то в области. Однако этот вариант есть всегда, там входной порог просто нулевой (поэтому, когда настанет совсем жопа, я знаю, куда идти). Деньги не то чтобы кончаются (спасибо родителям!), но тратятся явно не с той лёгкостью, как раньше, а мы и раньше тратили довольно нелегко. Наташа ходит на курсы немецкого и еле вывозит (она вообще, несмотря на титановой крепости психику, внутри очень хрупкая — стоит понервничать, и первым нарушается сон, прям очень легко нарушается, а за ним идут усталость, недомогание, недосыпы и общее физическое угнетение, то есть она уже который год подряд и так на части разваливается, а ещё курсы эти). Казалось бы, куда хуже? Ну, на самом деле, конечно, есть куда, но всё равно как-то всё безрадостно.

А с другой стороны, я как та собачка из мема про пожар в баре: “I’m fine!”

Ната приняла волевое решение укладывать Мирона пораньше и обычно к девяти часам уже выходит из спальни. Выходит и садится за домашку — теперь её очередь учить немецкий. Так было и на прошлой неделе: половина девятого, младенец уже спит, мы сидим мы по разные стороны стола. Ната что-то там нашёптывает по-немецки, я ковыряю хумус и вдруг понимаю, что хочу виски. А я довольно давно перешёл с крепкого алкоголя на вино, и подобные озарения у меня случаются нечасто. Смотрю на часы — до закрытия ближайшего универсама ещё полтора часа. Темно уже, но время в принципе детское. Пойду, говорю, за виски. Ната приподнимает бровь, но а чо? Мне вообще как единственному в семье человеку, через кого проходят денежные потоки, многое позволяется.

Прихожу в магазин, а виски-то моего и нету! Я ж не просто так виски захотел, а разглядывал на сайте магазина буклет со скидками и увидел, что у них есть акция на что-то шотландское — за цену, за которую ничего шотландского я никогда в продаже не видел. Ну, думаю, это ж не Украина, где на этикетке большими буквами будет написано ВИСКИ, а под ним малюсенькими: «на основе водки». Если это виски, то это виски. Невыразительное, скорее всего, но формально будет виски. Ладно, думаю, я безработный, не пить же мне 18-летние «Лафройги». И отправился за скидочкой. А его нет! Это тем смешнее, что за все три с половиной года в Берлине я не видел ни одного человека, кто бы в сетевом универсаме покупал виски. Пиво ящиками берут — это немецкий стандарт. Кто-то иногда с вином стоит — тоже норм, хотя из повальной культуры потребления пилзнера выбивается. Однажды у одного хорошо одетого мужчины увидел бутылку джина. Даже порадовался — ну хоть кто-то тут пьёт что-то кроме пива. У меня у самого или бутылка каберне, или испанский bag-in-box, или, что существенно реже, пивной ящик, или пару раз в год водка для настоек, когда кого-то в гости ждём. И вот я один на кассе с бухлом, а вокруг старушки с кефиром. Никто виски не покупает, а тут, значит, весь ряд на стеллаже размели. И кто все эти люди и где они?..

Я разочарованно стою перед полкой. Поскольку это Германия, вернее, Берлин, тут всегда надо иметь план «Б» на случай, если что-то не сработает/сломается/отменится. Вместо карточки я взял десятку, чтобы точно не принести домой ничего дороже. Что же выбрать? Не с пустыми же руками возвращаться. Время не поджимает, и я изучаю немецкий ассортимент, на который раньше особо не заглядывался — у меня ж на работе этих бесплатных конкурсных образцов всего на свете, от виски до экзотичных ликёров, было в свободном доступе столько, что за всю жизнь не выпьешь — на что мне эти полки изучать! А тут жизнь дала трещину, стою и изучаю. Но корону придерживаю.