В предыдущей главе мы наконец доехали до Берлина, неожиданно получили привет с моего последнего места работы и робко заселились в квартиру сердобольной немки Кристианы.

Первую неделю мы посчитали совершенно не предосудительным не делать ничего. Мы не попытались зарегистрироваться, не бросились искать работу, не постарались найти себе постоянное жильё. Мы просто приходили в себя, дважды в день выходили гулять с Мироном по соседним улицам и пытались понять, что это вообще такое — то место, где мы оказались.

Вы когда-нибудь подшивались айраном?

Это дёшево и полезно для пищеварения. И ещё это, сука, работает. Сейчас расскажу, чтобы вы не повторяли моих ошибок.

«Воеводку» пришли покупать, прочитав о ней колонку в субботнем номере Tagesspiegel.

В воскресенье утром, потянувшись за телефоном, я увидел сообщение от Тео — моего начальника. Это означало что-то необычное и скорее всего хорошее, потому что с рабочими вопросами по выходным не пишут.

Тео прислал ссылку на колонку редактора Tagesspiegel. В превью виднелась бутылка «Хрінівки» с моей физиономией на этикетке, а в первом предложении я разобрал «Anton Petrov» и «Krieg» (война).

Тут нам надо вернуться на три недели назад. Или даже на три месяца.

На выходных в рамках изучения странных и неожиданных мест Берлина мы поехали на вьетнамский рынок «Дон Сюань». Воображение рисовало огромный экзотичный базар вроде тайских ночных маркетов, где продаётся всё на свете, грохочет азиатская музыка, посетители неторопливо бродят вдоль рядов и поражаются, сколько же на свете бывает разной фигни, а в макашницах шкварчит мясо под соусом адской остроты. На деле «Дон Сюань» оказался тремя длинными унылыми ангарами с одёжным ширпотребом, где без покупателей скучали продавцы всех национальностей, и парой-тройкой вьетнамских кафе с задранными ценами. Может, для немцев из хороших районов это и диковинка, но те, кто вырос в девяностых или не раз бывал на Дарынке и Седьмом километре, такого насмотрелись на много лет вперёд.

«Дон Сюань» находится в Лихтенберге. Это район Восточного Берлина, построенный настолько по-советски, что, оказавшись в нём впервые, берёт оторопь, что телепортация — это не выдумка писателей-фантастов, а вот, реальность: рраз! — и ты в Советском Союзе. Уходящие блоками вдаль одинаковые безликие девятиэтажки, окружающие абсолютно узнаваемые дворы с детскими площадками и парковками, подъезды без внутренних двориков, продуктовые магазины, районные кафе-бары, дома быта, скверики — ко всему этому мы привыкли с рождения, в каком бы году ни родились, и поэтому такие районы определяются безошибочно: это совок.

На обратном пути Мирон заскучал, стал проситься на площадку, и мы заглянули в один из таких дворов.

Там я сделал эту фотографию, а потом разослал её по контакт-листу близким друзьям, с кем недавно переписывался, и подписал: «Мы в Киеве».

Когда в апреле мне оформляли зарплатную карточку в местном Ощаде, то присвоили VIP-тариф «Всё включено» и объяснили это тем, что это такой, можно сказать, подарок от фирмы — потому что беженцам из Украины дают полгода обслуживания бесплатно (привыкнув к Привату и Моно, я не ожидал, что немецкие банки открывают счета физлицам крайне неохотно, а потом ещё берут деньги за то, что им приходится иметь дело с моими деньгами), так что вам до октября всё равно любой тариф бесплатный, поэтому вот вам самый крутой, ну а потом поменяете, когда захотите. Расчёт наверняка был на то, что нормальный человек как минимум проебёт первый платный месяц, а нормальный и ленивый человек будет проёбывать и дальше и платить 9 евро в месяц, потому что ему неохота возиться со сменой тарифа.

Ну ты понел, кароч.

В прошлой серии мы покинули хлебосольную Польшу, переночевав у невероятных людей в Жешуве и Познани, и наконец покатили в Берлин.

Я так увлёкся дорогой, чтобы поскорее завершить это бесконечное роуд-муви, что даже забыл спросить Наташу, кто же эти святые люди, которые подыскали нам жильё в Берлине. Мы ехали по заданному адресу, и я даже не взглянул, в центре ли этот дом или у чёрта на куличках (второй вариант подходил даже больше, потому что там легче было спрятаться от всего навалившегося на нас и выдохнуть в безлюдном спальном районе).

В какой-то момент на прямой и оттого скучной трассе я спросил, кому мы обязаны отдельной квартирой в месте с непроизносимым названием Фридрихсхайн. Наташа ответила, что Насте (идеологу нашего переезда из Мукачева в Берлин) помогла её подруга Ира, с которой они вместе учились в институте, а потом разными путями в разные годы переехали из Киева в Берлин. Ира написала в соседский чатик, и оттуда отозвалась женщина по имени Кристиана, которая согласилась временно выехать из своей двушки ради нас. Жить там можно в разумных пределах сколько угодно, пока мы не встанем на ноги и не найдём свою квартиру.

Узнав, кто это, я не мог поверить, что это та самая Ира. Ну не бывает таких совпадений.

В прошлой серии мы узнали, что из приграничного венгерского села Лоня наш путь на Берлин стал пролегать через Жешув, и тронулись в ту сторону.

Кто же из близких друзей или родственников ждал нас в Жешуве? Кто готов был там пустить нас на ночлег, накормить и раздать вайфай? Никто из них. Это в игру вступили наши кураторы из Осло. Наташина подруга Леся, много лет назад перебравшаяся из Киева в Норвегию, узнав о наших передвижениях, нашла на форуме волонтёров чувака, который согласился предоставить ночлег на одну ночь семье, едущей транзитом через Жешув. Он не знал, кто мы такие, и не был знаком ни с кем из наших друзей. Он просто ответил на запрос Леси, что может принять трёх взрослых и одного младенца.

Хрінівка Voevodka, новый продукт компании Freimeisterkollektiv, где я работаю, после рассылки с её анонсом разлетелась довольно быстро. Её заказали несколько берлинских баров и небольших ликёро-водочных магазинов, специализирующихся на разном крафтовом и необычном алкоголе, которого не найти в супермаркетах. Кроме этого, разумеется, пришли и заказы из нашего розничного интернет-магазина.

Последние пару недель мы участвовали в рождественских маркетах, и на этой неделе стенд с нашими напитками стоял в проходной зоне на шестом этаже KaDeWe — самого лакшери-хуякшери берлинского универмага.

Несколько человек на маркетах, прежде чем спросить, разглядывали меня, а потом обращались: это вы тот парень из Украины, что делает Hrinivka? О, вы? Класс, очень приятно, а я за ней и пришёл. Можно попробовать? Ух, здорово! Такая прям хреновая-хреновая, беру!

К нам в офис (он же шоу-рум, он же производство, он же склад) заглянул один паренёк из Нидерландов в поисках подарков родителям, попробовал всякое разное и на хринивке сказал: офигенно, бате должно понравиться.

Ко второму рождественскому маркету хринивки не осталось. На следующий день Тео, мой начальник, поскрёб по сусекам и выудил откуда-то три начатых пробника. Я сделал из них две последние бутылки, оставил в офисе и уехал на дежурство за наш стенд в KaDeWe.

Мукачевский «Эпицентр» сильно поколебал мою уверенность, что карточка Монобанка поможет нам воссоздать привычный комфорт в любом городе. До этого не убегав за всю свою жизнь ни от одной войны, к сорока двум годам я подошёл страшно наивным юношей. Но уже менее наивным спустя час после «Эпика» заходил в ближайший к дому АТБ. Пустые полки с макаронами? Штош, значит будет ненавистный булгур. Разобрали всю «Артемсіль»? Ну ладно, разок купим морскую подороже. От курицы остались только пара пачек крылышек? В конце концов, на соседней полке лежат сосиски. Зато каждый пустой стеллаж ещё быстрее возвращал меня на землю. Теперь мы будем жить вот так, и это надо просто принять и не обдумывать, потому что на обдумывание нет ресурсов, надо решить, что делать дальше, чтобы все были живы, сыты и в тепле. Пока мы с этим справлялись.

В предыдущей серии мы прорвались через самый лютый блок-пост из всех, что мы видели от Киева до Закарпатья, а в этой уже спускаемся с Карпат в долину, где раскинулось ещё неизвестно приветливое или нет к чужакам, но явно настороженное Мукачево.

Ключи от квартиры мы должны были забрать в церкви. В самом деле, кому ещё можно было оставить ключи как не священнику — мы же уже за Карпатами. Начался новый квест: найти впотьмах на окраине Мукачева церковь, точный адрес которой Гугл не знает. Ой, да ладно, успокаивала нас из Амстердама хозяйка нашей будущей квартиры, которая следила за нашими метаниями по её родному городу. На той улице одна деревянная церковь, к ней любой дорогу покажет. Разумеется, на улице не было никого.

В Хмельницком мы провели три дня. По-моему, мы только и делали, что сидели на кухне, отъедались и смотрели телемарафон. В любом другом рассказе после «отъедались» последовало бы «отсыпались», но если у вас тоддлер, то вам ничего не надо объяснять, а если у вас нет, то просто знайте, что слово «высыпались» с рождением ребёнка пропадает из вашего активного лексикона на несколько лет и переходит исключительно в пассивно-мечтательный. Предыдущая глава закончилась на том, что мы провели в дороге девятнадцать часов и приехали в Хмельницкий посреди ночи. В четыре утра нам накрыли стол (бог послал голубцов со сметаной) и попытались напоить чаями и кофеями, но мы так жалобно просились спать, что вскоре нас отпустили. А в восемь утра Мирон уже сказал, что в Хмельницком прекрасно, давайте тусить!

Утром 25 февраля мы оглядели с вечера выставленные в коридор сумки, вздохнули и начали переносить в машину всё то, что смогли забрать с собой из дома, который покидали неизвестно на какой срок. Зимнюю одежду, бельё, детские вещи на сейчас и на вырост, несколько самых любимых игрушек, книжек и плюшевых мишек, пару вилок и ножей, сахар и кофе на первое время, запасную обувь, компьютеры, зарядки, пауэрбанки. Я неохотно закинул в общий сбор несколько футболок и трусов — во-первых, всё остальное можно докупить на базаре в Хмельницком или Мукачеве, а во-вторых, моя вера в ЗСУ была безграничной — специальная военная операция продлится для русских не больше пары недель, после чего они сбегут так, что раздавят свои же заградотряды. (Сейчас моя вера в ЗСУ такая же безграничная, просто теперь я знаю, как тяжело истреблять эту нечисть десятками тысяч.)

Мы проснулись двадцать четвёртого февраля от страшного грохота около половины пятого утра. Звук был такой силы, что я никогда не слыхал раньше, чтобы в городе что-то так грохотало. Мы переглянулись и даже ничего не сказали — было понятно без слов, что Началось. Мирон спал. Мы открыли телефоны и стали листать новости.

Я выглянул в окно. По ночному двору, на бегу мигая сигнализациями, торопились к своим машинам первые уезжающие с тревожными чемоданчиками. Я позавидовал их собранности. У нас не было готово ни-че-го. До половины пятого утра я был уверен, что нападения не будет. Что всё ограничится изматыванием нервов. До этого Наташа несколько раз предлагала мне съездить в «Эпицентр» и купить канистры для бензина. Я отмахивался, представляя, как глупо выглядят паникёры. Теперь глупо выглядели мы.

Написал первый пост и пожалел. Подумал: да ну к чёрту, прекрасно молчал себе всё это время (на самом деле ни фига не прекрасно), не приходилось решать никаких моральных задач — что уместно рассказывать, а что нет, просто набрасывался на первого встречного из киевской жизни и забалтывал его вусмерть. И собеседник мой потом был уверен, что я совсем тут умом тронулся, как одичавший на острове сокровищ Бен Ганн.

Чего я хочу добиться? Рассказать нашу историю с 24 февраля по сегодняшний день? Зафиксировать всё, пока окончательно не сгладились в памяти острые углы ярких эмоций? Но тогда придётся упомянуть такие детали, за что мне до сих пор неловко перед читателями, что это с нами произошло. Нет, мы нигде не нарушали закон и не жульничали. Мы всё делали честно, просто нам очень много раз невероятно везло. Да так, что я теперь в большой задумчивости, чем мне придётся за это расплачиваться — как будто все мои предыдущие жизни вели себя идеально только ради того, чтобы я в этой жизни за один только март две тысячи двадцать второго вытянул все счастливые билеты для нашей семьи. Хотя чего это я — может, это Наташа вытягивала, а я только исполнял. Или годовалый Мирон, который неспроста такой прекрасный.

Сразу после начала войны я завалил пиздак в Фейсбуке. Человеку, привыкшему ещё со времён платного ЖЖ (то есть двадцать лет кряду) рассказывать миру о каждом своём чихе, такое решение далось непросто, но я до сих пор считаю, что оно было правильным. Никакой эксклюзивной информацией я не обладал, моя ненависть к врагу ничем не отличалась от средней по Фейсбуку, и самое лучшее, что мог сделать в этой ситуации русский — это заткнуться, помалкивать и не отсвечивать.

За эти восемь месяцев с нашей семьёй произошло много такого, во что год назад я бы просто не поверил. Конечно, я не мог вообще ни с кем этим не делиться. Я всё равно продолжал писать посты, но не публиковал их, а рассылал по чатам близким друзьям. Им приходилось читать все наши новости, рассматривать фотографии и потом писать свои комментарии. Из-за моего отказа от Фейсбука страдали невинные люди.