Завтра ми закінчуємо приймати заявки на конкурс Craft Spirits Berlin. Це не call to action, я просто розповідаю, як це виглядає та проходить.

Конкурс — це сайд-проєкт компанії Freimeisterkollektiv, яку в середині 2010-х заснував Тео Лігтхарт. Спочатку він займався чимось на кшталт мистецтв та перформансів, входив до творчої пиздоти Берліна, потім розпочав експерименти з виробництвом крафтового алкоголю та залишився у цій сфері (нікого не нагадує?). Якоїсь миті він вирішив, що йому буде цікавіше не займатися виробництвом як таким, а зібрати під одним брендом майстрів дистиляції та взяти на себе рекламу, маркетинг тощо.

Думаю, ніхто досконаліше за Тео не знає всю крафтову тусовку Німеччини. З такими знаннями організація конкурсу крафтового алкоголю напросилася сама собою.

UPDATE. Я дав почитати свій лист трьом незалежним експертам, і вони дійшли одного й того самого невтішного для мене висновку: лист справді написаний, м’яко кажучи, некоректно, а за німецькими мірками навіть грубо (тобто без притаманних німецькій діловій кореспонденції розшаркувань та з непотрібними подробицями-сміхуйочками). Тому визнаю свою провину: так, я був не правий. Фрау К. я це вже написав у всіх подробицях з усіма вибаченнями, які, до слова, прийняті не були. Зі свого ж боку продовжую стверджувати, що німецька душа для мене все ще залишається загадковою, особливо ці зміни привітності на лютий гнів за мить. Мені з цим менталітетом не по дорозі, залишається лише мирно співіснувати, що я щоденно і роблю, однак бачите, разок промахнувся. Провину свою визнав, неправим себе відчув, враження 3 з 10.

Глава про загадкову німецьку душу.

Ніколи ні про що не просіть німців «по-дружньому» і не набивайтеся до них у приятелі.

Довга історія про те, як ми майже подружилися з хазяями нашої квартири, потім я їх попросив пояснити, як працює (абсолютно їбанута) німецька система нарахування комунальних платежів, а мене звинуватили в хамстві та в тому, що я підозрюю їх у шахрайстві (нічого з цього, звісно ж, і поруч не було). Хорошим стосункам прийшов кінець, і я досі не розумію, що це було.

Для знавців тонкощів німецької: виходники є, можу в коментарі закинути оригінальне листування для детального розбору.

Тепер власне історія.

История одной большой любви началась почти тридцать лет назад, а закончилась на этой неделе. Не нагнетая саспенс, всё расскажу сразу в одном предложении: это история невероятной подростковой любви к рок-группе из Москвы, которая в этом году (точнее не скажу, неохота больше мараться об это говно, узнал я об этом в самом конце ноября 2023-го), как положено любому русскому, обосралась на украинском вопросе, хотя стрелять себе в ногу — я уверен — её ровным счётом никто не просил.

— Батенька, с зубом мудрости надо что-то делать, пока он не начал делать что-то с вами, — сказал доктор Керстингер, заглянув мне в широко открытый рот. — Дырки — не самая большая ваша проблема, и даже зуб мудрости — не самая большая, но давайте-ка начнём с него, что скажете?

Я хотел сказать, что Наталия Леонидовна из клиники на улице Льва Толстого пять лет назад мне его заговорила, и с тех пор он вообще не отсвечивает. Так и сказала: если не болит, то пока можем не трогать. И вот он все эти годы выглядит так, что на него страшно смотреть даже мне, но он не болит, и мы его не трогаем. Но как объяснить это доктору Керстингеру и, в конце концов, не это ли знак, что пора?

— Вот и славно, — подхватил доктор. — Я выпишу вам направление к доктору Шардту, он большой специалист по удалениям. — Выдержав паузу, он продолжил: — То есть я тоже могу вам его вырвать, конечно, но для меня это излишний стресс, а кому, хе-хе, будет легко, если у его стоматолога излишний стресс? Всем будет только лучше, если вы отправитесь к доктору Шардту, поверьте.

Такому откровенному признанию я охотно поверил.

В отделении скорой помощи берлинской больницы Vivantes мне не понравилось. Я провёл там семь бессмысленных часов, не получив той помощи, на которую рассчитывал, и даже стакана воды. С другой стороны, где бы я всё это увидел.

(История записана по горячим следам и изобилует подробностями, которые кроме меня и Наташи вряд ли окажутся кому-то интересны.)

Пожалуй, моим главным бытовым кошмаром последних лет девяти было свалиться с прострелом в спине далеко от кровати, где я мог бы провести следующую неделю. Мысли о том, а что делать, случись это на улице, пугали меня начиная с первого «удачного» такого случая, когда меня прихватило дома. Через год, когда прихватило снова дома, я подумал, что в третий раз уже вряд ли повезёт. Ещё через долгих восемь лет так и произошло.

Наша жизнь во Фридрихсхайне приобрела настолько узнаваемые черты «нормальной», что нам не хотелось ничего в ней менять так долго, насколько это возможно. У нас была крыша над головой, еда в холодильнике и деньги на карточке. С апреля у меня появилась работа. В таком положении хотелось зависнуть, чтобы не поколебать это равновесие, в котором только-только начала приходить в порядок наша расшатанная психика. Мы затаились и жили, пока нам давали. Не самая взрослая практика, но на другую пока не было сил.

В предыдущей главе мы начали жить-поживать во Фридрихсхайне, познавать Берлин в радиусе пары километров от дома и наконец подались на ВНЖ, а кое-кто даже принялся за поиски работы.

Когда ещё в Мукачеве мы смирились с тем, что нашей целью, похоже, вырисовывается Берлин, одновременно из двух семей наших друзей пришёл один и тот же контакт — ещё одной Насти из Берлина. Оказалось, что она видела нас с Наташей на рождественских «Всіх своїх» (мы, конечно, в той толпе не видели и не запомнили никого), не раз привозила «Воеводку» в Германию и благодаря копчёной груше испытывает к нам нежные чувства. Растерянный и смущённый, я написал ей, что хотел бы найти работу в Берлине, но, кажется, кроме «Воеводки» ничего не умею.