С февраля и до конца мая наша фабрика пребывает под ежедневным риском нашествия ревизоров. Команда проверяющих может (и имеет право) зайти к нам в любой день без предупреждения. Это касается то ли добровольной (скорее всего), то ли обязательной (что вряд ли) сертификации нашего производства — вернее, её успешного ежегодного продолжения.
Несмотря на то, что гигиена на производстве соблюдается на достаточном разумном уровне (полностью немецкие требования к дезинфекции порой настолько абсурдны, что на некоторые пункты правил забивают сами немцы) и сертификация, судя по тому, что фабрика до сих пор работает, успешно проходит из года в год, директор всё равно ощущает волнение и подспудно — понимание, что кое-где недожали, недомыли, недоприбрали. Поэтому с понедельника все трудовые резервы нашего небольшого коллектива после обязательной программы (приготовления пищи и последующей мойки котлов) задействованы в уборке таких экзотических участков, как временное хранилище палет майонеза, прочистка канализационных труб или вот, например, две десятиметровые вытяжки на кухне.
Их поручили мыть Карстену — нашему «долгожителю». (С началом второго месяца нашей работы мы с Афганцем узнали, что некоторые люди работают на фабрике по 13–14 лет, при этом настолько не хватая звёзд с неба, что, похоже, всё это время не меняя должности и обязанностей. С одной стороны, мне это кажется диким, потому что работа на пищевой фабрике сама по себе не требует большой интеллектуальной нагрузки даже в топ-менеджерской её части, а с другой стороны, я готов себе представить людей, которым весь этот карьерный рост на хуй не нужен и их полностью устраивает, что возложенный на них тринадцать лет назад ровень ответственности за всё это время не вырос, в отличие от зарплаты и выслуги лет.) Карстен знает всё: как что устроено, где что лежит, какие кнопки нажимать, когда засыпать крахмал и какие оскорбления государю императору нельзя наносить спьяну. Что не мешает ему забывать доведённые до автоматизма ежедневные процедуры и получать пиздюлей от Кая — head of production. Карстен невероятно спокойный, совершенно не раздражительный, безотказный, терпеливый и толерантный к плохо знающим язык мигрантам. Проще говоря, скрепа нашей фабрики.
Когда заслонки на вытяжке мыли последний раз — знал, наверное, только он. Разумеется, раз в месяц этой чисткой никто не занимается, и за время, прошедшее с последнего их мытья, на заслонках налипло немало жира и застывшей в нём пыли.
Карстен снял заслонки, сложил их в свободный котёл, залил кипятком и моющим средством, через полчаса вынул, ополоснул и вставил назад. Всё было бы прекрасно и всех бы устроило, если бы по доброте душевной я не решил доебаться, что пыль до конца не смылась. Я никого не хотел подлавливать на том, что работа выполнена некачественно (возможно, в отдельном посте мы вернёмся к одному из главных парадоксов немецкой аккуратности «Мыл, но недомыл»), но несмытая грязь настолько бросалась в глаза, что я подошёл к Карстену с одной из заслонок, просунул палец между металлическими рейками и, показывая на пыль, спросил, достаточно ли это чисто и не промыть ли тут лучше.
— Осторожно, — заметил Карстен, — там острые кромки.
Конструктивный диалог закончился, даже не начавшись.
На родном языке я бы постарался докопаться до сути, игнорируя заговаривание зубов, но на немецком, конечно, неоспоримое преимущество оставалось на стороне Карстена. Он не хотел отвечать, что да, недомыл, но и домывать не хотел тоже. Тут я решил, что никто не будет против, если я сделаю ещё немножко чище, взял шланг и сильным напором смыл почти всю грязь — по крайней мере, до такого состояния и с такими трудозатратами, сочетание которых меня полностью удовлетворило. Я поставил первую заслонку на место и снял вторую.
Отчищая одну заслонку за другой, я раздумывал о том, что вот Карстен — работает тут уже тринадцать лет, досконально знает вообще всё, однако (а может быть, именно поэтому) оставляет такую халтуру. В этот момент мимо проходил старший смены Рени (ему, надеюсь, тоже будет посвящена отдельная запись, да такая, что, доберись он до неё, отношения наши, и так натянутые, перейдут в открытую вражду, в которой он, конечно, выиграет как биодойч). Я показал ему на чистую заслонку и на соседнюю, до которой ещё не добрался. Он вертел головой туда-обратно, не понимая, откуда взялась такая разница, и наконец спросил:
— Эту отмыл ты, а эту помыл Карстен?
Я кивнул.
Однако вместо того чтобы поставить всех на уши, какая тут творится халтура, или просто на правах старшего смены попросить меня не останавливаться, Рени просто похлопал меня по плечу, буркнул что-то вроде «Это ты хорошо сделал» и побежал дальше по своим делам. Тогда я продолжил сам, попутно разувериваясь в справедливости, преисполняясь собственной значимости и недоумевая, как легко эта халтура Карстена осталась для всех незамеченной. «То есть, получается, можно и так, как он, — думал я, — а то, что я тут стараюсь, всем похуй. А я по-другому не могу, если вижу, что халтура, особенно чужая».
На шестой заслонке трудолюбивая иранка Санат подошла ко мне и на доступной смеси английского и немецкого с вежливой восточной улыбкой предложила прекратить, потому что «да и так нормально». Тут я про себя разозлился уже совершенно.
— Ну смотри! — воскликнул я, поднося заслонку к её носу и проводя пальцем по углублениям, в которых налипала грязь, — вот тут чисто, а вот тут…
Тут я закричал от боли, а на фразу без окончания уже никто не обращал внимания. Я срезал подушечку левого указательного пальца об одну из перегородок, острую, как лезвие. Об ту самую, о которой меня предупреждал Карстен. Тот самый, который помыл халтурно, но этого никто не заметил, а я лучше его, но этого тоже никто не заметил.
Кровь капала не останавливаясь, как из разбитого носа. На мой вскрик потянулись коллеги. Болгарка Ваня обернула палец бумажным полотенцем. Из своего кабинета показался head of production Кай.
— Оу! — передразнил он моё удивление, точно с той интонацией, с которой я несколько дней назад отреагировал на свою ошибку, допущенную во время маркировки продукции — это «оу» его тогда выбесило так, что, не прекращая кричать и сквернословить, он швырнул накладные на пол, вместо того чтобы вернуть их мне в руки.
«Квиты», — подумал я, глядя, как он такой же неторопливой походкой начальника возвращается в свой кабинет.
В который, однако, он позвал меня, сам копаясь в аптечке. Впервые Кай предложил мне сесть и забинтовал разрезанный палец синей лентой, похожей на тонкий поролон.
Мигранты из восточных стран ещё некоторое время спустя спрашивали меня, как я себя чувствую, как мой палец и не помочь ли мне с чем-нибудь по уборке.
Карстен не сказал ни слова.
Имел право, конечно.